Бесы полностью

Он сначала зашел к себе и аккуратно, не торопясь, уложил свой чемодан. Утром в шесть часов отправлялся экстренный поезд. Этот ранний экстрен­ный поезд приходился лишь раз в неделю и установлен был очень недавно, пока лишь в виде пробы. Петр Степанович хотя и предупредил наших, что на время удаляется будто бы в уезд, но, как оказалось впоследствии, намере­ния его были совсем другие. Кончив с чемоданом, он рассчитался с хозяйкой, предуведомленною им заранее, и переехал на извозчике к Эркелю, жившему близко от вокзала. А затем уже, примерно в исходе первого часа ночи, напра­вился к Кириллову, к которому проникнул опять через потаенный Федькин ход.

Настроение духа Петра Степановича было ужасное. Кроме других чрез­вычайно важных для него неудовольствий (он всё еще ничего не мог узнать о Ставрогине), он, как кажется — ибо не могу утверждать наверно, — полу­чил в течение дня откуда-то (вероятнее всего из Петербурга) одно секретное уведомление о некоторой опасности, в скором времени его ожидающей. Ко­нечно, об этом времени у нас в городе ходит теперь очень много легенд; но если и известно что-нибудь наверное, то разве тем, кому о том знать надлежит. Я же лишь полагаю в собственном моем мнении, что у Петра Степановича могли быть где-нибудь дела и кроме нашего города, так что он действительно мог получать уведомления. Я даже убежден, вопреки циническому и отчаян­ному сомнению Липутина, что пятерок у него могло быть действительно две- три и кроме нашей, например в столицах; а если не пятерки, то связи и сно­шения — и, может быть, даже очень курьезные. Не более как три дня спустя по его отъезде у нас в городе получено было из столицы приказание немед­ленно заарестовать его — за какие собственно дела, наши или другие, — не знаю. Этот приказ подоспел тогда как раз, чтоб усилить то потрясающее впе­чатление страха, почти мистического, вдруг овладевшего нашим начальством и упорно дотоле легкомысленным обществом, по обнаружении таинственно­го и многознаменательного убийства студента Шатова, — убийства, воспол­нившего меру наших нелепостей, — и чрезвычайно загадочных сопровождав­ших этот случай обстоятельств. Но приказ опоздал: Петр Степанович нахо­дился уже тогда в Петербурге, под чужим именем, где, пронюхав, в чем дело, мигом проскользнул за границу. Впрочем, я ужасно ушел вперед.

Он вошел к Кириллову, имея вид злобный и задорный. Ему как буд­то хотелось, кроме главного дела, что-то еще лично сорвать с Кириллова, что-то выместить на нем. Кириллов как бы обрадовался его приходу; вид­но было, что он ужасно долго и с болезненным нетерпением его ожидал. Лицо его было бледнее обыкновенного, взгляд черных глаз тяжелый и не­подвижный.

Я думал, не придете, — тяжело проговорил он из угла дивана, отку­да, впрочем, не шевельнулся навстречу. Петр Степанович стал пред ним и, прежде всякого слова, пристально вгляделся в его лицо.

Значит, всё в порядке, и мы от нашего намерения не отступим, моло­дец! — улыбнулся он обидно-покровительственною улыбкой. — Ну так что ж, — прибавил он со скверною шутливостью, — если и опоздал, не вам жало­ваться: вам же три часа подарил.

Я не хочу от вас лишних часов в подарок, и ты не можешь дарить мне. дурак!

Как? — вздрогнул было Петр Степанович, но мигом овладел собой, — вот обидчивость! Э, да мы в ярости? — отчеканил он всё с тем же видом обид­ного высокомерия. — В такой момент нужно бы скорее спокойствие. Лучше всего считать теперь себя за Колумба, а на меня смотреть как на мышь и мной не обижаться. Я это вчера рекомендовал.

Я не хочу смотреть на тебя как на мышь.

Это что же, комплимент? А впрочем, и чай холодный, — значит, всё вверх дном. Нет, тут происходит нечто неблагонадежное. Ба! Да я что-то при­мечаю там на окне, на тарелке (он подошел к окну). Ого, вареная с рисом ку­рица!.. Но почему ж до сих пор не початая? Стало быть, мы находились в та­ком настроении духа, что даже и курицу.

Я ел, и не ваше дело; молчите!

О, конечно, и притом всё равно. Но для меня-то оно теперь не равно: вообразите, совсем почти не обедал и потому, если теперь эта курица, как по­лагаю, уже не нужна. а?

Ешьте, если можете.

Вот благодарю, а потом и чаю.

Он мигом устроился за столом на другом конце дивана и с чрезвычайною жадностью накинулся на кушанье; но в то же время каждый миг наблюдал свою жертву. Кириллов с злобным отвращением глядел на него неподвижно, словно не в силах оторваться.

Однако, — вскинулся вдруг Петр Степанович, продолжая есть, — одна­ко о деле-то? Так мы не отступим, а? А бумажка?

Я определил в эту ночь, что мне всё равно. Напишу. О прокламациях?

Да, и о прокламациях. Я, впрочем, продиктую. Вам ведь всё равно. Не­ужели вас могло бы беспокоить содержание в такую минуту?

Не твое дело.

Не мое, конечно. Впрочем, всего только несколько строк: что вы с Ша- товым разбрасывали прокламации, между прочим с помощью Федьки, скры­вавшегося в вашей квартире. Этот последний пункт о Федьке и о квартире весьма важный, самый даже важный. Видите, я совершенно с вами открове­нен.

Шатова? Зачем Шатова? Ни за что про Шатова.