Бесы полностью

Я не отложу; я именно теперь хочу умертвить себя: все подлецы!

Ну вот это идея; конечно, все подлецы, и так как на свете порядочному человеку мерзко, то.

Дурак, я тоже такой подлец, как ты, как все, а не порядочный. Порядоч­ного нигде не было.

Наконец-то догадался. Неужели вы до сих пор не понимали, Кириллов, с вашим умом, что все одни и те же, что нет ни лучше, ни хуже, а только умнее и глупее, и что если все подлецы (что, впрочем, вздор), то, стало быть, и не дол­жно быть неподлеца?

А! Да ты в самом деле не смеешься? — с некоторым удивлением посмот­рел Кириллов. — Ты с жаром и просто. Неужто у таких, как ты, убеждения?

Кириллов, я никогда не мог понять, за что вы хотите убить себя. Я знаю только, что из убеждения. из твердого. Но если вы чувствуете потребность, так сказать, излить себя, я к вашим услугам. Только надо иметь в виду время.

Который час?

Ого, ровно два, — посмотрел на часы Петр Степанович и закурил па­пиросу.

«Кажется, еще можно сговориться», — подумал он про себя.

Мне нечего тебе говорить, — пробормотал Кириллов.

Я помню, что тут что-то о Боге. ведь вы раз мне объясняли; даже два раза. Если вы застрелитесь, то вы станете богом, кажется так?

Да, я стану богом.

Петр Степанович даже не улыбнулся; он ждал; Кириллов тонко посмот­рел на него.

Вы политический обманщик и интриган, вы хотите свести меня на фи­лософию и на восторг и произвести примирение, чтобы разогнать гнев, и, когда помирюсь, упросить записку, что я убил Шатова.

Петр Степанович ответил почти с натуральным простодушием:

Ну, пусть я такой подлец, только в последние минуты не всё ли вам это равно, Кириллов? Ну за что мы ссоримся, скажите, пожалуйста: вы такой че­ловек, а я такой человек, что ж из этого? И оба вдобавок.

Подлецы.

Да, пожалуй и подлецы. Ведь вы знаете, что это только слова.

Я всю жизнь не хотел, чтоб это только слова. Я потому и жил, что всё не хотел. Я и теперь каждый день хочу, чтобы не слова.

Что ж, каждый ищет где лучше. Рыба. то есть каждый ищет своего рода комфорта; вот и всё. Чрезвычайно давно известно.

Комфорта, говоришь ты?

Ну, стоит из-за слов спорить.

Нет, ты хорошо сказал; пусть комфорта. Бог необходим, а потому дол­жен быть.

Ну, и прекрасно.

Но я знаю, что его нет и не может быть.

Это вернее.

Неужели ты не понимаешь, что человеку с такими двумя мыслями нель­зя оставаться в живых?

Застрелиться, что ли?

Неужели ты не понимаешь, что из-за этого только одного можно за­стрелить себя? Ты не понимаешь, что может быть такой человек, один человек из тысячи ваших миллионов, один, который не захочет и не перенесет.

Я понимаю только, что вы, кажется, колеблетесь. Это очень скверно.

Ставрогина тоже съела идея, — не заметил замечания Кириллов, угрю­мо шагая по комнате.

Как? — навострил уши Петр Степанович, — какая идея? Он вам сам что-нибудь говорил?

Нет, я сам угадал: Ставрогин если верует, то не верует, что он верует. Если же не верует, то не верует, что он не верует.

Ну, у Ставрогина есть и другое, поумнее этого. — сварливо пробормо­тал Петр Степанович, с беспокойством следя за оборотом разговора и за блед­ным Кирилловым.

«Черт возьми, не застрелится, — думал он, — всегда предчувствовал; моз­говой выверт и больше ничего; экая шваль народ!»

Ты последний, который со мной: я бы не хотел с тобой расстаться дур­но, — подарил вдруг Кириллов.

Петр Степанович не сейчас ответил. «Черт возьми, это что ж опять?» — подумал он снова.

Поверьте, Кириллов, что я ничего не имею против вас, как человека лично, и всегда.

Ты подлец и ты ложный ум. Но я такой же, как и ты, и застрелю себя, а ты останешься жив.

То есть вы хотите сказать, что я так низок, что захочу остаться в живых.

Он еще не мог разрешить, выгодно или невыгодно продолжать в такую ми­нуту такой разговор, и решился «предаться обстоятельствам». Но тон пре­восходства и нескрываемого всегдашнего к нему презрения Кириллова всегда и прежде раздражал его, а теперь почему-то еще больше прежнего. Потому, мо­жет быть, что Кириллов, которому через час какой-нибудь предстояло умереть (все-таки Петр Степанович это имел в виду), казался ему чем-то вроде уже полу­человека, чем-то таким, что ему уже никак нельзя было позволить высокомерия.

Вы, кажется, хвастаетесь предо мной, что застрелитесь?

Я всегда был удивлен, что все остаются в живых, — не слыхал его заме­чания Кириллов.

Гм, положим, это идея, но.

Обезьяна, ты поддакиваешь, чтобы меня покорить. Молчи, ты не пой­мешь ничего. Если нет Бога, то я бог.

Вот я никогда не мог понять у вас этого пункта: почему вы-то бог?

Если Бог есть, то вся воля Его, и из воли Его я не могу. Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие.

Своеволие? А почему обязаны?

Потому что вся воля стала моя. Неужели никто на всей планете, кончив Бога и уверовав в своеволие, не осмелится заявить своеволие, в самом полном пункте? Это так, как бедный получил наследство и испугался и не смеет по­дойти к мешку, почитая себя малосильным владеть. Я хочу заявить своеволие. Пусть один, но сделаю.

И делайте.

Я обязан себя застрелить, потому что самый полный пункт моего свое­волия — это убить себя самому.