Бесы полностью

— Ну, где тут он? А, это ты! — крикнула она, увидав Софью Матвеевну, как раз в ту самую минуту показавшуюся на пороге из второй комнаты. — Я по тво­ему бесстыжему лицу догадалась, что это ты. Прочь, негодяйка! Чтобы сейчас духа ее не было в доме! Выгнать ее, не то, мать моя, я тебя в острог навек упрячу. Стеречь ее пока в другом доме. Она уже в городе сидела раз в остроге, еще по­сидит. И прошу тебя, хозяин, не сметь никого впускать, пока я тут. Я генераль­ша Ставрогина и занимаю весь дом. А ты, голубушка, мне во всем дашь отчет.

Знакомые звуки потрясли Степана Трофимовича. Он затрепетал. Но она уже вступила за перегородку. Сверкая глазами, подтолкнула она ногой стул и, откинувшись на спинку, прокричала Даше:

Выйди пока вон, побудь у хозяев. Что за любопытство? Да двери-то по­крепче затвори за собой.

Несколько времени она молча и каким-то хищным взглядом всматрива­лась в испуганное его лицо.

Ну, как поживаете, Степан Трофимович? Каково погуляли? — вырва­лось вдруг у нее с яростною иронией.

Chere, — залепетал, не помня себя, Степан Трофимович, — я узнал рус­скую действительную жизнь. Et je precherai l'Evangile...[874]

О бесстыдный, неблагородный человек! — возопила она вдруг, сплес­нув руками. — Мало вам было осрамить меня, вы связались. О старый, бес­стыжий развратник!

Chere.

У него пресекся голос, и он ничего не мог вымолвить, а только смотрел, вытаращив глаза от ужаса.

Кто она такая?

C'est un ange. C'etait plus qu'un ange pour moi[875], она всю ночь. О, не кричите, не пугайте ее, chere, chere.

Варвара Петровна вдруг, гремя, вскочила со стула; раздался ее испуганный крик: «Воды, воды!» Он хоть и очнулся, но она всё еще дрожала от страху и, бледная, смотрела на исказившееся его лицо: тут только в первый раз догада­лась она о размерах его болезни.

Дарья, — зашептала она вдруг Дарье Павловне, — немедленно за док­тором, за Зальцфишем; пусть едет сейчас Егорыч; пусть наймет здесь лошадей, а из города возьмет другую карету. Чтобы к ночи быть тут.

Даша бросилась исполнять приказание. Степан Трофимович смотрел всё тем же вытаращенным, испуганным взглядом; побелевшие губы его дрожали.

Подожди, Степан Трофимович, подожди, голубчик! — уговаривала она его как ребенка, — ну подожди же, подожди, вот Дарья воротится и. Ах, Боже мой, хозяйка, хозяйка, да приди хоть ты, матушка!

В нетерпении она побежала сама к хозяйке.

Сейчас, сию минуту эту опять назад. Воротить ее, воротить!

К счастию, Софья Матвеевна не успела еще выбраться из дому и только выходила из ворот с своим мешком и узелком. Ее вернули. Она так была испу­гана, что даже ноги и руки ее тряслись. Варвара Петровна схватила ее за руку, как коршун цыпленка, и стремительно потащила к Степану Трофимовичу.

Ну, вот она вам. Не съела же я ее. Вы думали, что я ее так и съела.

Степан Трофимович схватил Варвару Петровну за руку, поднес ее к своим

глазам и залился слезами, навзрыд, болезненно, припадочно.

Ну успокойся, успокойся, ну голубчик мой, ну батюшка! Ах, Боже мой, да ус-по-кой-тесь же! — крикнула она неистово. — О мучитель, мучитель, веч­ный мучитель мой!

Милая, — пролепетал наконец Степан Трофимович, обращаясь к Со­фье Матвеевне, — побудьте, милая, там, я что-то хочу здесь сказать.

Софья Матвеевна тотчас же поспешила выйти.

Cherie, cherie.[876] — задыхался он.

Подождите говорить, Степан Трофимович, подождите немного, пока отдохнете. Вот вода. Да по-дож-ди-те же!

Она села опять на стул. Степан Трофимович крепко держал ее за руку. Долго она не позволяла ему говорить. Он поднес руку ее к губам и стал цело­вать. Она стиснула зубы, смотря куда-то в угол.

Je vous aimais![877] — вырвалось у него наконец. Никогда не слыхала она от него такого слова, так выговоренного.

Гм, — промычала она в ответ.

Je vous aimais toute ma vie. vingt ans![878]

Она всё молчала — минуты две, три.

А как к Даше готовился, духами опрыскался. — проговорила она вдруг страшным шепотом. Степан Трофимович так и обомлел.

Новый галстук надел.

Опять молчание минуты на две.

Сигарку помните?

Друг мой, — прошамкал было он в ужасе.

Сигарку, вечером, у окна. месяц светил. после беседки. в Сквореш- никах? Помнишь ли, помнишь ли, — вскочила она с места, схватив за оба угла его подушку и потрясая ее вместе с его головой. — Помнишь ли, пустой, пу­стой, бесславный, малодушный, вечно, вечно пустой человек! — шипела она своим яростным шепотом, удерживаясь от крику. Наконец бросила его и упа­ла на стул, закрыв руками лицо. — Довольно! — отрезала она, выпрямив­шись. — Двадцать лет прошло, не воротишь; дура и я.

Je vous aimais, — сложил он опять руки.

Да что ты мне всё aimais да aimais! Довольно! — вскочила она опять. — И если вы теперь сейчас не заснете, то я. Вам нужен покой; спать, сейчас спать, закройте глаза. Ах, Боже мой, он, может быть, завтракать хочет! Что вы едите? Что он ест? Ах, Боже мой, где та? Где она?