Бесы полностью

Холерина перешла, таким образом, в другой припадок, истерического само­осуждения. Я уже упоминал об этих припадках, говоря о письмах его к Варваре Петровне. Он вспомнил вдруг о Lise, о вчерашней встрече утром: «Это было так ужасно и — тут, наверно, было несчастье, а я не спросил, не узнал! Я думал только о себе! О, что с нею, не знаете ли вы, что с нею?» — умолял он Софью Матвеевну.

Потом он клялся, что «не изменит»», что он к ней воротится (то есть к Варваре Петровне). «Мы будем подходить к ее крыльцу (то есть всё с Софьей Матвеевной) каждый день, когда она садится в карету для утренней прогулки, и будем тихонько смотреть. О, я хочу, чтоб она ударила меня в другую щеку; с наслаждением хочу! Я подставлю ей мою другую щеку comme dans votre livre![853]

Я теперь, теперь только понял, что значит подставить другую. „ланиту"[854]. Я никогда не понимал прежде!»

Для Софьи Матвеевны наступили два страшные дня ее жизни; она и те­перь припоминает о них с содроганием. Степан Трофимович заболел так серь­езно, что он не мог отправиться на пароходе, который на этот раз явился ак­куратно в два часа пополудни; она же не в силах была оставить его одного и тоже не поехала в Спасов. По ее рассказу, он очень даже обрадовался, что па­роход ушел.

Ну и славно, ну и прекрасно, — пробормотал он с постели, — а то я всё боялся, что мы уедем. Здесь так хорошо, здесь лучше всего. Вы меня не оста­вите? О, вы меня не оставили!

«Здесь», однако, было вовсе не так хорошо. Он ничего не хотел знать из ее затруднений; голова его была полна одними фантазиями. Свою же болезнь он считал чем-то мимолетным, пустяками, и не думал о ней вовсе, а думал только о том, как они пойдут и станут продавать «эти книжки». Он просил ее почи­тать ему Евангелие.

Я давно уже не читал. в оригинале. А то кто-нибудь спросит, и я оши­бусь; надо тоже все-таки приготовиться.

Она уселась подле него и развернула книжку.

Вы прекрасно читаете, — прервал он ее с первой же строки. — Я вижу, вижу, что я не ошибся! — прибавил он неясно, но восторженно. И вообще он был в беспрерывном восторженном состоянии. Она прочитала нагорную проповедь[855].

Assez, assez, mon enfant[856], довольно. Неужто вы думаете, что этого не довольно!

И он в бессилии закрыл глаза. Он был очень слаб, но еще не терял созна­ния. Софья Матвеевна поднялась было, полагая, что он хочет заснуть. Но он остановил:

Друг мой, я всю жизнь мою лгал. Даже когда говорил правду. Я нико­гда не говорил для истины, а только для себя, я это и прежде знал, но теперь только вижу. О, где те друзья, которых я оскорблял моею дружбой всю мою жизнь? И все, и все! Savez-vous[857], я, может, лгу и теперь; наверно лгу и теперь. Главное в том, что я сам себе верю, когда лгу. Всего труднее в жизни жить и не лгать. и. и собственной лжи не верить, да, да, вот это именно! Но подожди­те, это всё потом. Мы вместе, вместе! — прибавил он с энтузиазмом.

Степан Трофимович, — робко попросила Софья Матвеевна, — не по­слать ли в «губернию» за доктором?

Он ужасно был поражен.

Зачем? Est-ce que je suis si malade? Mais rien de serieux[858]. И зачем нам по­сторонние люди? Еще узнают и — что тогда будет? Нет, нет, никто из посто­ронних, мы вместе, вместе!

Знаете, — сказал он помолчав, — прочтите мне еще что-нибудь, так, на выбор, что-нибудь, куда глаз попадет.

Софья Матвеевна развернула и стала читать.

Где развернется, где развернется нечаянно, — повторил он.

«И Ангелу Лаодикийской церкви напиши.»

Это что? что? Это откуда?

Это из Апокалипсиса.

О, je m'en souviens, oui, l'Apocalypse. Lisez, lisez[859], я загадал по книге о на­шей будущности, я хочу знать, что вышло; читайте с Ангела, с Ангела.

«И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свиде­тель верный и истинный, начало создания Божия. Знаю твои дела; ты ни хо­лоден, ни горяч; о, если б ты был холоден или горяч! Но поелику ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст моих. Ибо ты говоришь: я богат, разбогател, и ни в чем не имею нужды, а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг»[860].

Это. и это в вашей книге! — воскликнул он, сверкая глазами и при­поднимаясь с изголовья. — Я никогда не знал этого великого места! Слыши­те: скорее холодного, холодного, чем теплого, чем только теплого. О, я докажу. Только не оставляйте, не оставляйте меня одного! Мы докажем, мы докажем!

Да не оставлю же я вас, Степан Трофимович, никогда не оставлю-с! — схватила она его руки и сжала в своих, поднося их к сердцу, со слезами на гла­зах смотря на него. («Жалко уж очень мне их стало в ту минуту», — переда­вала она.) Губы его задергались как бы судорожно.

Однако, Степан Трофимович, как же нам все-таки быть-с? Не дать ли знать кому из ваших знакомых али, может, родных?

Но тут уж он до того испугался, что она и не рада была, что еще раз помя­нула. Трепеща и дрожа умолял он не звать никого, не предпринимать ничего; брал с нее слово, уговаривал: «Никого, никого! Мы одни, только одни, nous partirons ensemble»[861].