— Мы знаем, вы — великий человек, господин Тартищев! Только вы один с вашей проницательностью и гениальной прозорливостью в состоянии спасти нас от позора и смерти. — Вайтенс воздел ладони к потолку. — Снимите с нас гнусное обвинение. О, господин Тартищев, мрачные тучи собираются над головами нашего несчастного племени. Сжальтесь над нами, возьмитесь за это дело, и наша благодарность будет безгранична! Оцените ее сами, а мы не постоим за расходами…
— Я вас прошу, — рассердился Тартищев, — чтобы впредь не было никаких разговоров о ценах и благодарностях.
Иначе мы распрощаемся. К тому же я должен заявить, что это дело изъяли у полиции. Теперь оно в ведении жандармерии.
Обращайтесь к господину Лямпе. Наум Шицель-Боммер, которого мы задержали по подозрению в похищении ребенка, находится сейчас в тюрьме. И мы допуска к нему не имеем.
— Как же так? — Евреи растерянно переглянулись. — Нам сообщили…
— Ничем не могу помочь! — развел руками Тартищев. — Вам должно быть известно, что, помимо похищенного ребенка, в пещере обнаружены два захоронения детей. Сейчас врачи тщательно их исследуют, чтобы сделать заключение, убиты они или умерли своей смертью. Молитесь, господа, чтобы обнаружилось второе.
Вайтенс побелел и схватился за голову.
— Это подвох, чья-то жестокая шутка! — проговорил он, заикаясь, и вдруг грохнулся перед Тартищевым на колени. — Ваше превосходительство! Господин Тартищев! Мы умоляем вас взяться за это дело во имя тех детей, что убил какой-то злодей! Клянемся вам именем бога и святой Торы, клянемся собственными детьми и родителями — у нас не бывает ритуальных убийств! Никогда! Ни накануне Пасхи, ни накануне других праздников.
Тартищев отступил назад, но ювелир подполз к нему на коленях и попытался поцеловать ему руку.
— Встаньте сейчас же, — рассердился Федор Михайлович. — Ведите себя достойно. Не знаю, что получится, но, обещаю вам, мы будем заниматься этими убийствами негласно.
Прошу только не слишком об этом болтать! Лучше распространите слух, что я наотрез отказался заниматься розыском.
А теперь прощайте, господа. К сожалению, я ограничен во времени.
Сразу же после ухода евреев Федор Михайлович пригласил к себе всех агентов, которые занимались делом о похищении сына губернского судьи. Досталось всем, и весьма прилично. Тартищев не стал выяснять, кто из сыщиков проговорился.
Гасить слухи и переубеждать газетчиков — миссия неблагодарная и могла привести к еще худшим последствиям. Требовалось найти способ снять напряжение, которое возрастало с каждым часом, как давление под глухо завинченной крышкой котла. Взрыв мог грянуть в любое мгновение…
В самый разгар страстного, перемежаемого не слишком приличными словами монолога шефа сыскной полиции на пороге его кабинета появился Олябьев. От эксперта привычно несло какими-то лекарствами, формалином и прочей дрянью, но лицо его выражало полнейший восторг и являло собой явный контраст с физиономиями остальных сыщиков. К тому же он был не по обычаю взволнован.
— Господа! Приветствую вас! — Эксперт прошел к столу Тартищева и взгромоздил на него свой сундучок. Дно его оказалось в грязи, да и сюртук самого Олябьева имел вид плачевный.
Тартищев мрачно посмотрел на горку песка, который осыпался с сундучка на зеленое сукно столешницы, и недовольно спросил:
— Почему опаздываешь? Кто должен был доложить о результатах экспертизы два часа назад?
— Открылись новые обстоятельства, — радостно потер ладони Олябьев. Глаза его сияли. Он присел на свободный стул, оперся ладонями о колени и обвел сыщиков взглядом. — Торжествуйте, господа! Никаких ритуальных убийств. Младенцы благополучно скончались от болезней. Один от скарлатины, другой — от коклюша! Но прошу, не задавайте лишних вопросов. Судебная медицина не достигла таких высот, чтобы определить по останкам, от какой болезни человек скончался.
Убийство — пожалуйста! Даже отравление! Но болезни! Это пока не в наших силах, если останки в чрезвычайно гнилостном состоянии.
— Уймись! — прервал его Тартищев. — Свои лекции студентам в анатомическом театре читай, здесь разговор конкретный.
— Хорошо, хорошо! — закивал головой Олябьев. Сегодня он был необычно суетлив.
Алексей и Иван переглянулись. Кажется, дело сдвинулось с мертвой точки. Эксперт без повода суетиться не будет.
— Рассказываю. — Олябьев хлопнул себя по коленям. — С младенцами я провозился всю ночь. Искал следы проколов на теле, через которую спускают кровь при ритуальных убийствах. Материал, сами понимаете, был некачественный, ничего не удалось обнаружить. Первый труп ребенка, судя по всему, пролежал в земле более полугода, второй месяца три-четыре.
Я совсем уж было отчаялся сделать заключение, как вдруг заметил, что тряпье, в которое завернуты младенцы, почти не пострадало и по степени ветхости не отличается друг от друга.
Это два одинаковых по расцветке куска старой бязи, сильно испачканной и рваной. Кроме того, мне удалось взять образцы почвы, приставшей к тряпкам и к трупам. И что оказалось?
