Когда по грязному металлу на приборный щиток «ягуара» заструилась первая вода, Мейтланд отступил назад. Опершись на костыль, он зашелся беззвучным ликующим криком – как псих, пляшущий под проливным дождем. Намокшая одежда липла к телу, словно какое-то мертвое животное. Мейтланд забрался в машину и с канистрой в руках скорчился на переднем сиденье, направляя в горлышко ручеек, стекающий с перевернутого капота. Когда в канистре набралось чуть больше полпинты пузыри-46 стой воды, дождь поутих, но через пять минут снова припустил сплошным потоком, зарядив на полчаса.
К концу дождя канистра наполнилась доверху. Все то время, что Мейтланд провозился с канистрой, шаркая ободранными руками по переднему сиденью, он вслух разговаривал сам с собой, не замечая, как вводит в свои монологи Кэтрин и Элен Ферфакс. Иногда, подражая их голосам, он позволял им пожурить себя за неумелость, а чтобы не заснуть, до боли сдавливал покалеченную ногу, время от времени отождествляя эту боль с мысленным образом двух женщин.
«Хорошо… Почти полная, не порезать бы рот об этот чертов пластик. Неплохо – две пинты воды, на пару дней хватит. Впрочем, на Кэтрин это не произвело бы особого впечатления… Она восприняла бы все это как слишком затянувшуюся шутку. „Милый, но ведь ты же всегда ездишь чересчур быстро…“. Хотел бы я на нее посмотреть в этой ситуации: сколько бы она, интересно, продержалась?.. Любопытный эксперимент. Минутку, Мейтланд: уж ради нее-то они бы точно остановились. Тридцать секунд на этой автостраде – и машины бампер в бампер выстроились бы в очередь до самого Вествея. Черт, да что это я вдруг? Зачем их упрекать, Мейтланд? Дождь утихает… надо выбираться с этого острова, пока силы не иссякли. Голова болит-наверное, сотрясение… Холодно… Чертова нога…»
К тому времени, когда снова выглянуло солнце и его лучи, словно зубья невидимой расчески, пробежали по нестриженой траве, Мейтланд совсем продрог в мокрой одежде. Он бережливо отпил из канистры. Дождевая вода была насыщена воздухом, но безвкусна, и Мейтланд подумал, уж не заработал ли он себе легкое повреждение мозга, притупившее вкусовые ощущения. Он почувствовал, что физические силы убывают с заметным ускорением, и, потеряв интерес к воде, которую ему с таким трудом удалось набрать, вылез из машины и открыл багажник.
Мейтланд снял пиджак и рубашку. Мокрые тряпки выпали из рук в грязную лужу. С момента аварии прошло чуть больше суток, но кожа на руках и груди расцвела, как клумба: фиолетовые синяки, багровые рубцы, лиловые кровоподтеки. Мейтланд надел сменную рубашку, застегнул смокинг и поднял воротник. Бросив бумажник в багажник, он захлопнул крышку.
Даже на солнце было холодно. Чтобы как-то согреться, Мейтланд продавил пробку в горлышко бутылки и отпил бургундского. После чего он в течение часа курсировал между автомобильным кладбищем и откосом, перетаскивая к его подножию покрышки и крылья, которые ему удалось найти. Пространство вокруг машин вскоре превратилось в трясину, по которой он шастал, как пугало в заляпанном грязью смокинге.
Последние лучи заходящего солнца проникали в самую глубь травы. Поникшие стебли, подсыхая, поднимались все выше и выше. Мейтланду даже показалось, что эта пышная растительность чуть ли не сознательно пытается укрыть его от посторонних глаз. Он установил покрышки на склоне откоса и • старательно разгреб костылем землю. Омытая дождем, она лавиной стекала вниз. Крылья проваливались в мягкий грунт. Когда вечерний час пик возвестил о себе первыми звуками, Мейтланд был уже на полпути к вершине. Он полз, подтаскивая за собой больную ногу, как альпинист – умирающего напарника на отвесном горном склоне.
Над головой шумели машины – не более чем в двадцати футах от него: нескончаемое «попурри» из гудков клаксонов и рева двигателей. Иногда показывалась вытянутая морда проносившегося мимо двухэтажного аэропортовского автобуса с виднеющимися за окнами пассажирами. Сидя в оползающей грязи, Мейтланд приветственно махал им рукой.
До вершины оставалось футов десять, но он слишком обессилел, чтобы двигаться дальше. И тут он заметил, что ограждение из деревянных щитов поправили и укрепили. В нескольких шагах над его головой, на самом «берегу» острова, был отчетливо виден отпечаток подкованного рабочего сапога, и даже в угасающем свете можно было различить следы от гвоздей в подошве. Мейтланд насчитал пять отпечатков. Когда это дорожники успели восстановить поврежденные щиты? Наверное, пока он бродил по дальнему краю острова, рабочие спускались с откоса в поисках раненого водителя или пешехода.
