Линия, отмеченная пунктиром, обозначала место, где я должен был подписаться.
Я вспомнил дым над Берлином, развалины домов, бомбоубежища, полные дрожащих от страха детей.
Не колеблясь ни секунды и глубоко убежденный в справедливости этого документа, я подписал его. То же сделала и моя жена.
Судя по всему, вскоре об этом сообщила какая-то газета. И каково же было мое удивление, когда через несколько дней меня остановил на улице сосед, обычно едва замечавший меня.
"Вы что — примкнули к красным?"
Я его не понял и вежливо ответил вопросом:
"Простите, что вы имеете в виду?"
Тогда он высказался более определенно. Вот ведь сюрприз, подумал я. Впервые в жизни меня ставят в один ряд с "красными", даже отождествляют с ними. Нетрудно понять, что для Манфреда фон Браухича, внесенного в "Железную книгу германского дворянства истинно немецкого духа", это было своего рода событием. Но туповатый и наглый тон моего соседа был мне противен, и — теперь уже не слишком вежливо — я спросил его:
"А разве вам хочется, чтобы завтра над Штарнбергским озером взорвалась атомная бомба?"
"В этих делах вам ничего не изменить, а коммунистам и подавно. Но жаль, что вы попались на эту пропагандистскую удочку".
Сперва мне захотелось просто пойти дальше, но я пересилил себя и сказал: "Предположим, что это воззвание написано коммунистами, что они распространяют его, ходят из дома в дом и собирают подписи. Но ведь делают они это не для того, чтобы с помощью этих подписей одержать победу на каких-нибудь выборах или заработать деньги. Этим воззванием они преследуют абсолютно гуманную цель. По крайней мере я так думаю".
"Но они пытаются нам втолковать, будто против бомбы можно что-то предпринять".
"А по мне, человек, пытающийся сделать что-то в этом направлении, куда приятнее того, который остается в стороне от всего. К тому же, полагаю, вы не отказались бы полечиться, например, от туберкулеза, даже если бы ваш врач случайно оказался коммунистом".
Но он не хотел или не мог согласиться со мной, и мы молча разошлись. Я понимал, почему этот бывший офицер-танкист так враждебно отнесся к моему выступлению против ядерной войны. Освободившись из американского плена, он вновь вынырнул здесь у своих родственников, и с тех пор все его дела и помыслы сводились к одному: показывать всем, что он ни в чем не изменился. Он не скрывал этого даже в лагере для военнопленных, больше того — похвалялся этим. Не удивительно, что бывшее офицерье встретило его с распростертыми объятиями и незамедлительно подыскало ему доходное местечко...
В тот день я долго просидел в своем саду и размышлял: как же все-таки получается, что именно сейчас, именно здесь, на берегу моего любимого Штарнбергского озера, где целое поколение людей знало меня как бесшабашного и жизнерадостного автогонщика, мне вдруг взбрело в голову выступить заодно с "красными"? В конце концов, не мудрствуя лукаво, я разрешил для себя эту "загадку", поняв, что коль скоро в этом вопросе "красные" правы, то, значит, надо с ними согласиться — и все тут. А пытаться доказывать их неправоту — значит вести себя просто неумно. Нельзя же выдавать проявление разума за неразумность только потому, что разумными оказались "красные".
Каждый разумный человек против войны, и уж тем более против ядерной войны. Следовательно, "красные" отстаивают чисто человеческое стремление и ведут себя как весьма разумные люди. Эти мысли полностью перечеркивали привычное для моего круга типично буржуазное лицемерие.
На сей раз дело шло, конечно, не о пустяках, моя позиция была абсолютно серьезной, и я чувствовал удовлетворение оттого, что меня так и понимают. Однако считать меня приверженцем "красных"... Тогда я мог это расценить лишь как шутку дурного тона.
