И принялся рассказывать. Она слушала со вниманием и оторопью: не упустить, не забыть ни единого слова.
— Подробности, запоминайте подробности, — без конца повторял Красновидов. — Самые незначительные. Расцветка кофты у Искры была неяркая, поблекшая от стирки, выгоревшая на солнце; перевязывая лейтенанту спину, она наматывала бинты не слева направо, а справа налево. Или еще…
А фантазия Ксюши ширилась и выходила за круг картин, рисуемых Олегом Борисовичем. Странная мысль отвлекла вдруг ее: тот, фронтовой лейтенант Красновидов, и этот, идущий рядом об руку с ней, — два совершенно разных человека. Тот, первый, транспонировался в образ Максима Кучерова из пьесы, а этот, Олег Борисович, не кто иной, как… родной отец Олега, такой же высокий, красивый, но уже чуть медлительный, с седеющей головой, недосягаемый, непостижимый. И обрадовалась. Чему? Она и сама не знала. Видимо, и роли, и рассвету, и головокружительной нежности руки Красновидова.
Они приближались к озеру. Трава становилась выше, сочнее, небо светлело, и пала роса. По камышам прошелестел ветер. Взлетела стая уток и угольником потянула через озеро.
Красновидов спросил:
— Ксюша, вы видели макеты «Разведчицы»?
— А разве есть уже макеты? — удивилась она.
— Есть. Приедем в Крутогорск, покажу. Сам смастерил. По памяти. Так, как было. Интерьер первого действия — хата изнутри. Из нее меня увезли к партизанам. Полумертвого. Но запомнилось все. Даже портрет на стене, старик с девочкой в матроске, стеганое одеяло на печке. На макете одеяльце в размер игральной карты. Красные, синие, желтые лоскутки. Лежанка, кочерга, на столе керосиновая лампа под закопченным стеклом — так делалось для маскировки. Строил макет и десятки раз, Ксюша, сыграл в нем первый акт. Один за всех. И за вас. На макете вы были малю-усенькая, с оловянного солдатика. И я, то есть Кучеров. Слышал выстрелы, голоса немцев. Чувствовал боль.
— А страх? — спросила Ксюша.
— Страха не было. Скорее бессилие. Хотелось застрелиться. Я не верил женщине, был уверен, что она не из наших: слишком свободно говорила по-немецки. И задавала вопросы. Такие только на суде задают. Искра была тогда как потревоженная клушка: злая, агрессивная. Озиралась на дверь, подбегала к окну и подглядывала сквозь задернутую занавеску на улицу. Мне казалось, что она боялась присутствия в хате советского лейтенанта и ей хотелось поскорее сдать меня кому следует. Если мне не изменяет зрительная память, Вера Тимофеевна внешне очень похожа на вас, Ксюша. Когда я впервые вас увидел, мне показалось, что это она. Нос, губы, глаза, рост. Даже цвет волос. По характеру она другая. Воспитана все скрывать, в первую очередь эмоции, и ничего не бояться. Она играла с жизнью. Вам надо жизнь сыграть. Тут разница. Надо поймать профессионализм разведчика. Надеюсь, что Вера Тимофеевна нам поможет. И я, если нужно, поделюсь с вами опытом фронтового разведчика. Но обо всем этом потом. Пока читайте роль.
— А я уже ч-читала, — заикнулась она.
Красновидов вопросительно посмотрел на нее.
— В Крутогорске.
— Ах, вот оно что! Тогда вам известно, что в пьесе между первой и второй частью проходит большой срок, приблизительно в пятнадцать лет. Сначала Искра — молодая разведчица, к финалу — уставшая, пожилая женщина. Вам своего молодого возраста не скрыть. Есть идея: роль поделить. Вот только с кем?
Не раздумывая, Ксюша назвала Ермолину.
— О-о, это была бы радость, — уныло молвил он. — Но пойдет ли?
А Ксюша не унывала:
— Зажечь, убедить! Лидии Николаевне сейчас, как никогда, не терпится играть, играть, чтобы завить горе веревочкой.
Красновидов ободрился.
— Попробуем-ка мы ей, Ксюша, написать. А?
— Обязательно написать. Чего уж заманчивей: актриса приглашается на роль. Да никогда она не откажется, я уверена. Смотрите, смотрите, какая прелесть! — неожиданно воскликнула Ксюша.
С середины озера вертикальной стеной взлетали, нет, возносились к небу черные лебеди. Распластанно и, казалось, без взмахов, с клекотом и шипением, видимо вспугнутые приближением людей, лебеди поднимались все выше: их длинные гибкие шеи были предельно выпрямлены и напряжены; оттянутые назад ноги трепетно подергивались, будто стряхивали капли воды и чешуйки ряски.
На багряном фоне солнца и розовеющего горизонта черные силуэты птиц выглядели сказочно красиво. И двое на берегу, притихнув, завороженно смотрели на тающую в вышине стаю.
— Это нам подарок за бессонную ночь, — прошептал Олег Борисович, взглянув на Ксюшу.
Она не отвечала, только чуть сильнее сжала его руку выше локтя.
Солнце всходило.
В степи восходы звонкие.
Это краски звучат!
Апельсиново-оранжевая мажорна, громогласна, как литавры; ей по-боевому, бравурно вторит червонно-золотой оттенок тромбонов; лучезарно сверкает колоратурное серебро томпаковых труб.
Пробуждаясь от музыки красок, начинает неописуемо бойкую жизнь степная фауна: стрекот, пощелк, посвист; флейты и зулейки, свирели и кастаньеты слышатся в щебете птиц, вспорхнувших под небеса.
