— Стоп! Замер! Пауза. Пауза! Поворот!.. Отставить! Поворот в три раза резче. Рраз! И замер! Замер!!! Черт, как ты неуклюж, это все роговская школа: мало-помалу, по жизни, по правдинке. — И переходит на крик: — Играть надо, это сцена, мы делаем зрелище, к черту бытовщину! Так. Левый замер! Секунду смотрит в зал. Шире глаза, ноги расставь пошире. Сломался!.. Отставить! Резче! Представь, что тебе удар ногой в живот. Р-рраз! Сломался! Пауза, раз, два, три. На колени! Да не богу молиться, не богу. Надо рухнуть… Так. Только не стучи коленками о доски, это противно. Не научили вас артистизму, ничему не научили… Руками за горло! Так. Дави, медленно сжимая горло… Не задохнись, поискусней. Дави.
Левый давит.
— Вот теперь говори слова.
Левый говорит.
— Ты понял теперь? — Стругацкий восхищен. — Ты понял, какой гениальный эффект?
— Нет, — хрипит левый.
— Ну и дурак. На зрителе поймешь. Давай теперь сюда твою партнершу. Где она?
— Я здесь, — отзывается полная, невысокого роста студийка.
Она сидит в кресле на первом плане в дежурном ситцевом платьице до колен, перепуганная и сраженная то ли хамством, то ли гением режиссера. Стругацкий оглядывает ее, как в первый раз видит. Особенно оглядывает ноги, открытые и по-девичьи целомудренно сжатые, смотрит на них откровенно, оценивающе. Глаза его суживаются, они скользят по ногам, по груди, по губам и упираются в ее глаза. Студийка мрачнеет, холодеет, но взгляда отвести не в состоянии.
— Давай, — говорит ей Стругацкий, — и без антимоний.
Та встает и неожиданно дерзко и протестующе говорит:
— Левого зовут Сашей, а меня Клавой!
— Ты знакомиться сюда пришла или работать? — орет Стругацкий. — Идет репетиция, ясно это?! Клава?! Не забудь, как зовут тебя в роли, которую ты так плохо делаешь. Марш, время идет, не сажай ритм, ты рубишь своего Сашу, демократка!
На сцене ропот. Стругацкий хлопнул в ладоши.
— Тишина! Соберитесь и не отвлекайте меня всякой ерундой. Начали! Слушайте! Дальше пантомима: на тексте Саши эта Клава падает. Ползком, ползком, как раненая птица, взбирается наверх по ступеням и, когда Саша упадет на колени, она оказывается у его ног, распластавшись, уткнулась лицом ему в ботинки и замерла. В это время все, кто на сцене, смотрят на них и делают так! — Он воспроизводит движения, похожие на рубку полена топором. — Эффект будет поразительный. Начали. Падай, Клава, падай!
Клаве трудно упасть, ее смущает короткая юбчонка. Она оправляет ее.
— Ну что ты там отряхиваешься, что ты деликатничаешь?! Делай! Р-раз… Ползи!
Клава ползет.
— Растолстела на Ксюшиных харчах, зада не повернешь. Левый, текст!
Клава ползет.
— Жмись к ступеням! Плотней, плотней, расхляба!
Клава ползет, юбчонка задралась, Стругацкий осевшим голосом диктует:
— Ногу! Ногу в сторону, руку вперед. Взмахни другой рукой, тянись ею, тянись, пытайся достать невидимое. Перестань одергиваться! Это противно! Подползай, еще, еще! И лицом ему в ноги! Не поднимай зада, развернись! Грудью в пол! Саша — текст!.. Хорошо! Все остальные на мизансцену. Живо! Делай. Рраз! Пауза! Замерли! Замерли, черт подери! Не дышать! Так. Все повторить еще раз.
Рогов виновато, словно присутствовал при воровстве и не поймал — не хватило мужества — вора за руку, вышел из зала.
Федор Илларионович Борисоглебский прилетел без оповещения. С аэродрома привезли его на попутке в гостиницу. Не распаковываясь, он сел за телефон. Служба связи была чертовски занята, и его полчаса не могли соединить ни с Валдаевым, ни с Роговым: занято, занято, занято.
Федор Илларионович дозвонился до Бурова, рычал в трубку, пуша телефонистов:
— Я, черт возьми, без ног скорее добрался до Крутогорска, чем дозвонился до тебя. Дай ты этим девчонкам по мозгам — с-спят, лежебоки: але, але, а толку чуть.
Видимо, Буров дал девчонкам по мозгам, потому что Виктор Иванович Валдаев тут же явился. Перед заведующим труппой, средь номера, стоял человек-махина на протезах. Лет ему примерно сорок пять — сорок семь. Он в грубой, верблюжьей шерсти фуфайке, гривастый, бородатый; над маленькими по-юношески живыми глазами примостились пушистыми мышатами брови. Спрятанные за этими мышатами глаза не мигали, не двигались, но притягивали магнетически и не позволяли от себя оторваться. За густой бородкой и порыжевшими от табачного дыма усами лицо совершенно скрылось, виднелись только мясистый нос и большие добрые губы.
От голоса его в номере было тесно. Его «р» гремело барабанной дробью, а «с» похоже было на свист пара, выпускаемого из паровозного котла.
Сила голоса вполне соответствовала его комплекции, отсутствие ног казалось неправдой, выдумкой.
Валдаев в первое мгновение оробел, он почему-то приготовился встретить немощного инвалида в кресле-коляске, а тут стоит перед ним гигант и рокочет на всю гостиницу:
— Здрравствуй, сстоличник! Не сердись, что на «ты»: ррано или поздно, весе рравно на бррудерршафт придется выпить. Ссадись, друг, ррассказывай. Ссадись на кровать, я с этого сстула чуть не упал, ломучий он и тррескучий. Х-ха! Какое слово вывернулось, трескучими только мор-розы бывают, а тут — стул! Х-ха!
