Лежнев ждал выхода Красновидовой-Томской, его волновало и заботило, удался ли тот педагогический эксперимент, который он провел с Ангелиной Потаповной: от внешнего к внутреннему, на элементарных физических действиях — вести диалог и разливать по чашкам чай. Или вязать, передвинуть с места на место стул, смахнуть щеточкой крошки со стола. Простые физические действия помогали актрисе заниматься конкретным делом.
За кулисами зажглась красная лампочка: приготовиться Устинье… Приготовилась… Реплика!
Она вышла на сцену, поклонилась Большову, рассеянно поставила корзину в угол, у двери, поправила на голове платок.
Что это?!
Лежнев сжался, сморщился, как от кислого: у Линки пустой глаз! Хлопочет не по существу, говорит мимо партнера!
Уфиркин — Большов с оторопью приглядывается к ней, подстраивается, и Лежнев почувствовал, как Павлу Савельевичу стало вдруг неудобно, что-то ему мешало, связывало.
У Ангелины не клеилось.
«Дьявол ее возьми! — Лежнев опять схватился руками за стол. — Все растеряла! Разве это Устинья? Это базарная баба с Сухаревки. Ну, держись, Линка, дам я тебе перцу с горчицей».
Лежнев обломал карандаш, забросил его куда-то в темноту, выскочил из-за стола, заходил по проходу зала. «Сколько вложил в нее, сколько накидал всякой всячины! Ни-че-гошеньки не восприняла. Прав Красновидов, предостерегал меня, дурака. Перехватил я в своей самоуверенности. Ну, что она несет? Что несет? Черт знает, всю сцену провалила мне эта дешевая эстрадница. Т-такую сцену!»
И метался, метался, маленький, жалкий, по проходу, стыдясь самого себя.
Уфиркин, не выходя из образа, опасаясь, чтобы Лежнев не остановил спектакля, противу текста Островского, в сердцах выпалил подчеркнуто громко:
— Ты что, баба, аль белены объелась? Возьмись за ум, да порабочистей, порабочистей, а то окрещу вот кочергой-то!
Ангелина Потаповна вскрикнула от неожиданности, секунду-другую глядела, вытаращив глаза, на Уфиркина, осознав, схватилась руками за лицо. После большой паузы шепнула Уфиркину: «Простите, батюшка!» Через несколько реплик сцена с Большовым шла по лежневскому рисунку.
— Чудесса-а! — пророкотало из темноты зала. Лежнев шикнул на Борисоглебского и плюхнулся в кресло.
Эксцесс с Ангелиной, ее срыв повлиял на весь ход спектакля положительно. Актеры, стоящие за кулисами, может быть, и не поняли до конца, что там произошло у Томской с Уфиркиным. Но неожиданная, непредвиденная накладка насторожила исполнителей, заставила собраться, активней сосредоточиться на роли.
Лежнев оставлял зал, уходил за кулисы, сбрасывал там у помрежа свой серо-желтый пиджак в полоску и вскоре появлялся на сцене. Играл Рисположенского. Словно примеряя еще не сшитый, наживленный слабой ниткой костюм, он вел свои сцены как бы ощупью, легкими штрихами намечая и характер, и образ, и сквозную линию всей роли. Отыграв свою сцену, опять возвращался к режиссерскому столику.
Когда прогон кончился, он попросил всех исполнителей спуститься в зал.
Тихо, не сказав ни слова, ушел Рогов.
Борисоглебский подсел к Лежневу, спросил:
— Теперь не шикнете на меня?
Лежнев выключил лампочку на столе. Он был угрюм, раздражен. Повернулся к завлиту.
— Теперь не шикну, Федор Илларионович. Что скажете?
— Укокошили вы меня. Всего ожидал, только не такого.
— Какого? — насторожился, отвлекаясь от дум, Лежнев.
— Сслов не нахожу. Я до этого спектакля Островского не знал! Вот что я скажу. Х-ха! Адовый прогон!.. Рррайский, а не адовый! Сто очков.
— Ну, ну, не пересаливайте, — приостановил его Лежнев, но Борисоглебский загудел на весь зал:
— Прраздник души моей! Я увидел сегодня страсти человеческие, рразум, растворенный во плоти, оживший дух гениального Александра Николаевича. И где? В краю берложьем, в таежной дреме! Да чуете ли вы, какой запал готовите!
Валдаев сидел в одиночестве, задумавшись. Спустился в зал помреж.
— Егор Егорович, позвольте артистам присутствовать?
— Зовите, — буркнул Лежнев.
Вошел Уфиркин, остальные следом. Борисоглебский поднялся и сделал шаг навстречу Павлу Савельевичу.
— Маэстро, — тепло и душевно произнес Федор Илларионович, — покорен, клянусь. Низкий поклон скромного литератора чародею и волшебнику. Цены вам нет, правда истинная. Позвольте мне по-сибирски, — и он облобызал старика, бережно прижав к груди. — Сцена ухода в долговую яму — предел! Тррагик. Застряло в горле — не проглотить.
Лежнев хлопнул в ладоши.
Стихло.
Он полистал свои записки, надел очки, хотел что-то зачитать, потом отложил листки в сторону, сбросил очки, оглядел всех пристальным, строгим взглядом. Лицо усталое, и весь он был измучен, опустошен. Заговорил медленно, прерывисто:
— Похвала Борисоглебского лестна. Я восторги его не разделяю.
Задумался, взял из пачки папиросу, вспомнил запрет: «В зрительном зале не курить», отложил папиросу, сунул руки в карманы.
