Он опустил голову. Темные очки скрывали его глаза, зато Барбара слышала, как он дышит – почти ровно, однако дается ему это с определенным трудом. Ей хотелось верить, что это означает нечто важное, но она одернула себя – торопиться с выводами нельзя. Поэтому она молчала, секунды шли, а в голове звучало одно и то же: «Ну давай. Давай. Давай же».
В конце концов он покачал головой, и тогда она сказала:
– Снимите очки.
– Вам же известно, что состояние здоровье моего клиента не… – возразил адвокат.
– Заткнитесь! Барри, снимите очки.
– Мои глаза…
– Снимай свои поганые очки сейчас же!
Он послушался.
– А теперь смотри на меня внимательно. – Барбара дождалась, когда ее глаза встретились с его – блекло-серыми, практически бесцветными. Она хотела бы прочитать в них правду, но еще больше ей нужно было просто видеть их и быть уверенной, что он знает об этом. – В данный конкретный момент никто не утверждает, будто ты приводил клиентам мальчишек для того, чтобы их убивали. – Эти слова дались Барбаре с трудом, но она тем не менее вытолкнула их из горла, потому что если заставить Миншолла двигаться в нужном направлении можно только хитростью, обманом и лестью, то она будет хитрить, лгать и льстить так, как не снилось и лучшим лицемерам в мире. – Ты не делал этого с Дейви Бентоном и не делал с остальными. Когда ты оставил Дейви с этим… этим типом, то ожидал, что игра будет разыграна по старым правилам, как разыгрывалось уже много раз. Совращение, содомия, не знаю что…
– Они не говорили мне, что…
– Но… – оборвала она, потому что в ее намерения не входило выслушивать его оправдания, протесты, отрицания или отговорки; нужна была только истина, и Барбара была решительно настроена, чтобы добыть ее до того, как настанет время уходить. – Ты не хотел, чтобы их убивали. Чтобы ими воспользовались – да. Чтобы какие-то грязные типы прикасались к ним, даже насиловали их…
– Нет! Их никогда не…
– Барри, – вставил свое слово адвокат, – вы не должны…
– Заткнитесь, оба. Барри, ты за деньги приводил этих мальчишек своим мерзким дружкам по МИМу, но сутью сделки всегда был секс, а не убийство. Может, ты сам сначала пользовал подростков, а может, твоя пробка выскакивала уже от одной мысли, что все другие уроды зависели от того, подгонишь ты им свежатинки – побаловаться – или нет. Пока основной пункт – то, что ты не желал никому смерти. Однако так случилось, и ты либо подтвердишь мне, что этот тип на фотографии и есть твой знакомый под номером двадцать один шестьдесят, либо я выйду отсюда, пожелав тебе счастливого пребывания за решеткой с целым букетом статей: за педофилию, сутенерство и убийство. Усек? Ты будешь сидеть, Барри, и с этим уже ничего не поделать. Но тебе решать, сколько времени ты собираешься провести за решеткой.
Она не сводила взгляда с его глаз, бешено скачущих в глазницах. Она хотела спросить, как он стал тем, чем стал, – какие силы в прошлом принудили его к этому. Однако это не имеет значения. Дурное обращение в детские годы. Растление. Изнасилование и содомия. Что бы ни превратило его в грязного поставщика детей для педофилов, это давно уже стало водой под мостом. Мальчики мертвы, и правосудие должно свершиться.
– Посмотри на снимок, Барри, – сказала она.
Он еще раз склонил голову над снимком и теперь уже всматривался в него долго и напряженно. Наконец сказал:
– Я не уверен на сто процентов. Это ведь старый снимок? Бородки нет. Даже усов нет. У него… у него другая прическа.
– Да, все верно. Но посмотри на остальное. Посмотри на глаза.
Он надел очки, взял фотографию в руки.
– Кто это с ним? – спросил он.
– Его мать, – ответила Барбара.
– Где вы взяли эту фотографию?
– Из ее квартиры. В Уолден-лодж. Это почти рядом с тем местом, где было найдено тело Дейви Бентона. Так это он, Барри? Это «двадцать один шестьдесят»? Это тот мужчина, к которому ты привел Дейви в «Кентербери»?
Миншолл опустил снимок.
– Я не…
– Барри, – перебила она, – посмотри хорошенько.
Он послушно уставился в снимок. В третий раз. А Барбара переключилась от мысленного «давай» к горячей молитве.
Наконец он проговорил:
– Кажется, да.
Она выдохнула. «Кажется, да» не оправдывало ее ожиданий. «Кажется, да» недостаточно для обвинения. Но этого хватит, чтобы провести очную ставку. А значит, можно двигаться дальше.
Мать приехала только к полуночи. Она взглянула на него и без слов обняла. Она не спросила, как чувствует себя Хелен, потому что по пути из Корнуолла в больницу уже кто-то позвонил и ввел ее в курс дела. Он понял это по ее лицу и по тому, как его брат топчется сзади, отодвигая момент, когда надо будет поздороваться, и кусая ноготь большого пальца. Все, что Питер сумел выдавить, было: «Мы сразу позвонили Джудит. Она приедет завтра утром, Томми».
