— Я так ни за что, батюшка, не женюсь, — шептал Любомудров. — Во-первых, поздно, а во-вторых, по штату не полагается. Надо и то и се, а то и се денег стоит, а добывать по нынешним временам затруднительно. Вот так и маюсь век… Всю Русь исколесил и, кроме мерзости, нигде ничего не нашел. Теперь в Питер пробираюсь, а оттуда — куда бог даст. Черемисова навестить надо. Человек, кажется, хороший, не из нынешних молокососов, которые в семнадцать лет уж солиден, каналья, и норовит куш сорвать. О мамоне только и думают. Зато и сидят твердо, гнезда вьют и путешествий вот этаких не делают! — ворчал Любомудров, похлебывая чай. — Ну, что, как больная?
— Плоха, горит, как в огне.
— Бурнус уж очень легкий! — угрюмо процедил Любомудров и замолчал.
А Крутовской прислушивался, не едет ли доктор, и оставлял больную, чтобы сбегать на крыльцо.
— Володя! — тихо простонала Людмила Николаевна. — Ты здесь?
— Здесь, Люда, здесь. Как тебе?
— Горит… вот здесь, в груди, горит.
Она подняла на него глаза и, заметив его печальное лицо, тихо взяла его руку и поцеловала. Несколько слез скатилось на его руку.
— Люда, родная, ты не пугайся: доктор приедет — ты поправишься.
— Вряд ли, милый мой. Что Леша?
— Он спит.
— Дай мне его поцеловать.
Крутовской подал ребенка, Людмила Николаевна прижала его к себе и оросила слезами.
— Ты не волнуйся, Люда… Доктор приедет… Ты, Люда…
Он взглянул на жену, и сомнение закралось в его сердце. Она глядела на него своими большими глазами и силилась улыбнуться, хотя страдание ясно сказывалось в этих больших синих глазах.
Крутовской, как ни крепился, но зарыдал горячими, неутешными слезами.
— Ты, Володя, не плачь. Милый мой, как я тебя люблю! А умирать не хочется… Не хочется умирать… — повторила она, — Лешу береги.
— Люда, что ты говоришь? Ты выздоровеешь…
— Нет, Володя… я умру… я чувствую, не выжить мне… Господи, как тяжело, как грустно умирать…
Крутовской бросился на колени, схватил ее руку и припал к ней.
Любомудров сидел в стороне и вытирал клетчатым платком слезы.
— Лешу береги, Володя… Вспоминайте обо мне… я вас обоих любила… Себя только, голубчик, не вини… Разве ты виноват, милый мой…
Она снова впала в забытье и в бреду вспоминала о муже и сыне. К утру больной стало хуже. На теле показались темные пятна.
На Крутовском лица не было; за эту ночь он сильно осунулся и постарел; какое-то тупое отчаяние овладело им. Наконец близко звякнул колокольчик, приехал доктор.
— Ну, что? — в один голос спросили Крутовской и Любомудров, когда доктор кончил осмотр..
— Это ваша родственница?
— Все равно. Говорите все… правду говорите!
— Больная очень плоха…
— Надежда есть?
— Мало…
Крутовской вздрогнул; все замолчали. Доктор дал какие-то успокоивающие капли.
К полудню Людмила Николаевна пришла в себя.
— Вот и лучше стало, — сказала она. — Володя, Леша, вы здесь? Теперь я поправлюсь. Ты зачем же, Володя, плачешь?..
Она как-то странно взглянула; какая-то кроткая улыбка заиграла в ее глазах и лице, а слезы тихо катились из глаз.
— А умирать не хочется!.. — прошептала она.
Потом слабой рукой погладила по голове ребенка, протянула руку мужу и улыбнулась.
— Спасибо тебе за все… Я была так счастлива… так счастлива…
Она не досказала и вытянулась… Глаза ее стали тускнеть, дыхание стало тяжелое…
— Люда, что же ты?.. Люда! — отчаянно крикнул Крутовской.
Она слабо повела глазами, но, казалось, ничего не понимала…
— Начинается агония! — тихо сказал доктор Любомудрову.
К вечеру Людмила Николаевна скончалась.
Любомудров остался с Крутовским и ходил за ним, как за малым ребенком. На Крутовского напал какой-то столбняк: он молча сидел у окна и ничего не говорил; на другой день волоса его были совсем седые… Любомудров все это время ухаживал за Лешей и распорядился насчет похорон; когда Людмилу Николаевну похоронили, Крутовской с сыном отправился в Захолустье. Любомудров проводил его и тихонько сунул ему в карман деньги.
— Вот из-за чего погибают люди! А ведь могли бы иначе жить! — угрюмо ворчал, садясь в телегу, Любомудров. — Сиди смирно в своей дыре — и жить хорошо, и ожиреть можно, а не сидишь смирно — путешествуй без платья… Эх, проклятое время, сколько людей губишь ты и за какие прегрешения? — громко вздохнул хмурый барин.
— Чего-с? — обернулся ямщик.
— Ничего. Пошел! — сердито крикнул Любомудров и плотнее закутался в шинель.
Телега быстро покатилась…
