Крутовской тревожно прислушался к ее дыханию — оно было неровно и тяжело; он взял ее руку — рука была горяча.
— Бога ради, поезжай скорей, жена заболела! — крикнул он ямщику.
Ямщик погнал лошадей, и лошади, чуя близость станции, побежали крупной рысью.
— Ну вот, Люда, и приехали! — сказал Крутовокой, ежась от холода, — вставай, как твое здоровье?
— Приехали? Леша спит?
— Спит. Вставай-ка ты, а я снесу Лешу.
Людмила Николаевна пыталась подняться и не могла.
— Ну, что? — вернулся Крутовской вместе со старостой и фонарем.
Он заглянул в телегу и при свете фонаря увидел жену, тщетно пытавшуюся подняться.
— Люда, что же это с тобой? — дрогнул голос у Крутовского.
Он бережно поднял ее и перенес на станцию, где и уложил на диван.
Ночь, третья ночь. В станционной комнате на диване в забытьи лежит маленькая женщина и, раскидывая руками, по временам бредит; Крутовской прикладывает компрессы и нервно ходит по комнате. То подойдет к окну, прислушается к завывающему ветру, то быстро отойдет и снимет нагар с сальной свечки, освещающей каким-то печальным полусветом и неуклюжий диван, и воспаленные, красные щеки Людмилы Николаевны, и кривой стул, и литографию князя Бебутова, перед которой, бессмысленно глядя, остановился Крутовской. Вдруг больная застонала — и Крутовской снова около нее. Он попробовал ее лоб — горячий! — и переменил компресс.
— Что, Люда, тяжело? — нежно спросил он.
Больная не отвечала и откинула голову. Крутовской отошел от дивана, посмотрел на сладко спящего сына и снова подошел к окну и стал глядеть в непроницаемую тьму ночи. Какая-то подавляющая тоска сжимала сердце Крутовского. Он глядел перед собою, а ухо его чутко следило за каждым шорохом, за каждым вздохом жены.
— И помочь не могу; доктор за двадцать верст, а денег всего пять рублей. Господи, что это за ад! — прошептал Крутовской и отчаянно сдавил себе голову руками. — И виноват я; из-за бурнуса вопрос жизни!.. Бедная Люда!
Он подошел к ней, сел подле, взял ее руку и так просидел долго. И вспоминал он все, чем обязан был он этой женщине, сколько любви и ласки дала она ему, сколько самоотвержения выказывала она не раз, и вот… Слезы закапали из глаз Крутовского. Он вскочил и выбежал на крыльцо.
Из мрака дождливой, бурной ночи отчетливо доносился звук колокольчика, вот ближе-ближе — и к станции подъехала тройка. Какая-то надежда прокралась в сердце Крутовского. При свете фонаря Крутовской разглядел хмурого, седого барина в намокшем пальто, не спеша вылезшего из телеги.
— Экие дороги на Руси на матушке! — заговорил седой барин ядовитым голосом, обращаясь к старосте. — Что, переночевать можно?
— Проезжие есть… больная…
— Ну, посидеть хоть.
Он вошел в комнату, и вслед за ним вошел Крутовской.
— Послушайте, вы не доктор ли? — обратился к нему Крутовской.
Хмурый барин сердито оглядел Крутовского и заметил:
— Какой я доктор? Я не доктор.
— Извините.
И он снова подошел к жене.
— Я вас не обеспокою? Я тихонько буду сидеть, — заметил приезжий.
— Нет. Подойдите-ка, посмотрите, велик жар?
Хмурый барин подошел и приложил свою худую руку к голове больной.
— Жар велик! — прошептал он, окидывая взглядом костюм Крутовского и жены, — Простудилась, видно; супруга ваша?
Крутовской махнул головой.
— Из Грязнополья?
— Да.
— Далеко?
— В Захолустье.
— На место?
— Нет. Я вот так переезжаю лет пять! — улыбнулся Крутовской, — все хорошие места отыскиваю…
— Вряд ли найдете. Вот и я с Кавказа плетусь! — ядовито проговорил хмурый барин. — Скверно и там. Кстати, не знавали ль вы в Грязнополье Черемисова, из Петербурга?
— Как же, он мой приятель. Третьего дня в Петербург уехал.
— Значит, не ужился у Стрекалова?
— Не ужился.
— Я так и думал! — обрадовался хмурый барин. — Славный молодой человек. Я дорогой познакомился с ним. Он не говорил про Любомудрова?
— Как же, говорил, — улыбнулся Крутовской.
— А ваша фамилия?
— Крутовской.
— Очень рад познакомиться. Слышал. Пугало губернии! То-то вы и путешествуете! Не пишите статей: здесь, батюшка, этого не любят, нет. Чаю выпьете?
— Нет, благодарю, вот жене надо компресс.
— За доктором послали?
— Нет.
— Надо доктора.
— Знаю, что надо, да…
— Вы не церемоньтесь, господин Крутовской, видно путешествуете налегке?..
— Совсем…
— Экий вы, сразу не сказали. Мы сейчас распорядимся.
Через четверть часа тройка лошадей полетела за доктором.
Целую ночь Людмила Николаевна металась и бредила; Крутовской не отходил и прикладывал компрессы. Любомудров помогал ему и принял горячее участие, хотя и не переставал, по своему обыкновению, ворчать и злиться. Когда проснулся ребенок и Крутовской стал его укачивать, Любомудров присел у изголовья больной и заботливо прикладывал компрессы.
