Колосов взглянул на Стрекалова и только подмигнул глазом, но сделал это так, что Николай Николаевич сейчас же прибавил:
— Или полтораста!..
— Эх, почтеннейший Николай Николаевич, право, досадно глядеть, когда умные люди начинают в серьезном деле шутки шутить. Ведь вы, разумеется, шутите надо мною? Хоть я, по правде сказать, и лыком шит, а все же обоняние имею довольно тонкое. Разве полтораста тысяч — цифра?
— А что же?
— Да ничего. Мечта, призрак, вот что!
— А какая же, по вашему мнению, цифра не мечта? — улыбнулся Николай Николаевич.
— Этак тысяч пятьсот, вот это уж не мечта, а действительность…
Николай Николаевич всплеснул руками.
— Вас испугала эта цифра, почтеннейший Николай Николаевич? — заметил Колосов.
— Ведь это полмиллиона! Откуда взять его?
— Будто и неоткуда? Точно вы не знаете, Николай Николаевич, сколько обыкновенно очищается с версты; ведь эту азбуку нынче всякий гимназист знает. Я, конечно, не смею настаивать — быть может, вы и правы, что взять неоткуда, — и потому постараюсь в Петербурге столковаться с людьми не столь пугливыми.
— Зачем же вы так торопитесь, Александр Андреевич? Торопиться вообще не следует.
— Так-то так, но время не терпит.
— Но ведь полмиллиона!..
— Ведь линия семьсот пятьдесят верст!
— На меньшую цифру вы не согласитесь?
— Ни за какие коврижки на свете, Николай Николаевич!
— Что с вами делать! — весело проговорил Стрекалов. — Я согласен.
— Я вполне был уверен в этом, Николай Николаевич. Ведь перспектива какая открывается вам впереди? Разумеется, мы заключим контракт; двести пятьдесят тысяч в пользу земства, а двести пятьдесят тысяч вы передадите мне, перед написанием контракта, — одним словом, мы это дело оформим, а пока по рукам. Нечего и говорить, что все это останется между нами?
— Разумеется. Какие разговоры!
— Теперь, значит, остается хлопотать только.
— Как бы не сорвалось.
— Не сорвется, не думаю! Я это дело давно облюбовал, Николай Николаевич, и светлейший недаром мемуар написал: в Петербурге дело подготовлено, почва вспахана, остается сеять зернышки.
— Без разбора не сейте только.
— Не беспокойтесь. Я хоть и плохой сельский хозяин, но теорию посева знаю. В Петербурге не раскидаюсь, бывал там.
— Не ехать ли и мне с вами?
— Поедемте, веселей будет. Там и покончим все по форме, чтобы никаких недоразумений не было.
— Вы едете завтра?
— Завтра на вечернем поезде.
— А я выеду послезавтра.
— Отлично! Затем до свидания, Николай Николаевич! — проговорил Колосов, вставая.
— В Петербурге встретимся. Я у Клея остановлюсь.
— И я там же.
— Прощайте же. Я очень рад, что мы сговорились; надеюсь, что дело кончится благополучно.
— Дай-то бог!
Они крепко пожали друг другу руки. Стрекалов проводил Александра Андреевича до самых дверей, где они еще раз простились, как самые задушевные приятели.
«Наконец-то! — радостно вздохнул Стрекалов, входя в кабинет. — Теперь, кажется, дело не сорвется, если Колосов говорит правду!»
И Николай Николаевич весело заходил по кабинету в самом приятном настроении духа.
Ранним январским утром через Неву, по мосткам, ходко шел Черемисов. Мороз стоял изрядный; северный ветер пронизывал насквозь и бесцеремонно резал уши, нос и щеки.
«Однако прохватывает!..»
Он плотнее застегнул весьма легкое для зимнего времени пальтецо и почти бегом пустился по мосткам.
— Эк его понесло! Ишь как от мороза улепетывает, сердечный! — засмеялись шедшие сзади два мещанина в теплых шубах.
— Должно быть, мазурик какой!
— Мазурик, верно, и есть! Пальтецо-то ветром подбито. Беда, сколько нынче стало этих мазуриков.
Перейдя Неву, Черемисов остановился, перевел дух и не спеша пошел по Большой Дворянской улице.
«То-то старуха обрадуется! Бедняга, верно, думает, что сын так и канул в воду! — размышлял Черемисов. — Пожалуй, вдобавок и бедствует, а я теперь и сам, как цыган какой!.. И с каким же удовольствием я напьюсь сейчас горячего чаю! Экий дьявольский холод», — вздрагивал снова Глеб.
Пройдя улицу, он повернул в глухой Дунькин переулок и вошел в ворота небольшого деревянного дома.
«Видно, моя старуха заспалась: шторы еще спущены. Разбужу-ка ее!»
Он быстро вошел в знакомые ему темные сени, сразу нашел ощупью ручку от колокольчика и сильно дернул.
— Эка звонит, черт, как! — раздалось сердитое ворчанье за дверью. — Чего вам? — высунулась из-за двери нечесаная голова.
«Неужто мать со своей верной Анисьей рассталась?» — подумал Глеб, взглядывая на незнакомое лицо.
— Авдотья Степановна спит еще?
— Какая такая Авдотья Степановна?
— Черемисова… старушка…
— Такой не слыхала. Здесь живут чиновники.
— Чиновники? А Черемисова не живет?
— Никакой Черемисовой здесь нет! Сказано — чиновники, в казначействе служат.
— Значит, мать съехала! Вы давно здесь живете?
— Да чего вы расспрашиваете? Чего вам надо-то? — подозрительно заметила кухарка. — Ишь холод какой несет. Коли что надо, ступайте к дворнику! Нечего у чужих дверей стоять! — с сердцем проговорила она и захлопнула двери.
— И то верно! — заметил Черемисов, уходя вон. Он вошел в дворницкую.
— Здорово, Иван! Не узнали, видно?
