— Видно, лукавый попутал! Убирал он со стола, да и налил себе две рюмки до краешков, выпил и облизался. Я из буфетной заметила и срамить его стала, а он на меня же напустился и заурчал под свой длинный нос: «Ну что ж, говорит, жальтесь, на то вы шпионка!» Обидел меня за то, что я барское добро расхищать не даю! — прибавила Арина Петровна, вытирая платком маленькие глаза, покрывшиеся влагой.
Настасья Дмитриевна вздохнула, не без соболезнования покачала своей красивой толовой, шепнула: «Кажется, мог бы не воровать?!» — и поставила в книжке крестик.
Тут следует заметить, что в администрации домашнего управления стрекаловского дома постановка креста означала первое предостережение; после трех таких крестов или предостережений прислуга увольнялась из стрекаловского дома, и о каждом кресте прислуге сообщалось через Арину Петровну. Кресты ставились за важные проступки; за менее важные налагались штрафы, которые были нескольких разрядов: в три рубля, в два, один рубль и в семьдесят пять и пятьдесят копеек; иногда — впрочем, чрезвычайно редко — налагались двойные штрафы.
Нечего и говорить, что стрекаловская прислуга не особенно одобряла подобный порядок устрашения, но она получала большое жалованье (втрое против того, что платили обыкновенно в Грязнополье) и шла в этот дом, рассчитывая как-нибудь не проштрафиться и получить жалованье если и не сполна (такой мечты никто не питал!), то хоть за малым вычетом.
По долгу справедливого летописца следует сказать, что хотя штрафы часто и налагались, но зато часто и прощались, а именно во время амнистий, объявляемых Настасьей Дмитриевной и санкционированных Ариной Петровной; такие амнистии бывали в дни больших праздников: рождества, крещения, пасхи, благовещения, успения и в дни рождений и именин хозяина, хозяйки и их детей. По замечанию Настасьи Дмитриевны, штрафы налагались для того, чтобы «народ наш приучался к порядку, бережливости и нравственности».
И правда, стрекаловская прислуга отличалась степенностью, благообразием и молчаливостью; обращение с прислугой было вежливое и строгое; бранные слова отнюдь не допускались — Стрекалова их выносить не могла; любовь была подвергнута остракизму; Настасья Дмитриевна не могла бы потерпеть «этого у себя дома», и за «этим» строго наблюдала Арина Петровна; словом, Настасья Дмитриевна держала бразды внутреннего управления в крепких руках и всегда говорила, что если она «платит людям хорошее жалованье», то вправе, в свою очередь, и от них требовать «честного исполнения своих обязанностей».
Стрекалова еще несколько времени занималась с ключницей и слушала ее доклады. Некоторое сомнение в деле нравственности возбуждал было молодой подкучер Михей, которого Настасья Дмитриевна на днях заметила «как будто чересчур веселым на козлах», но Арина Петровна сумела уладить это недоразумение, к благополучию своего любимца Михея, объяснив, что он «сроду веселый». Зато другие не избежали своей участи, и Арина Петровна была довольна. Так, младшая горничная Катя была оштрафована по первому разряду за «неблагопристойное противоречие» Арине Петровне (читай: за то, что на Катю заглядывается Михей, что Арине Петровне почему-то крайне не нравится), конюх Сидор (Исидор, как пишет Настасья Дмитриевна) был наказан по третьему разряду за «неприличие в одежде». Сама Настасья Дмитриевна с ужасом увидела в окно, как Сидор шел по двору в одних исподних, «чуть не без платья», по выражению строгой хозяйки, и наконец садовник Антип был оштрафован по второму разряду за «неуважение к чужой собственности», — иначе за продажу господского горшка цветов на сторону.
Покончив с расчетами, Настасья Дмитриевна выдала Арине Петровне деньги для раздачи жалованья, выслушала от нее свежую сплетню о Колосовой, причем не побрезгала войти в самые сокровенные подробности сплетни, и послала Арину Петровну доложить детям и гувернантке, чтобы шли пить чай. Затем Настасья Дмитриевна поднялась с кресла, взглянула в зеркало, вырвала нескромный седой волосок, белевший в чудной, густой, черной косе, и тихо вышла из комнаты.
В тот же день, часу во втором, пара кровных серых рысаков осадила фаэтон у подъезда стрекаловского дома, и Александр Андреевич Колосов выскочил и позвонил. Филат, уже во фраке и белом галстуке, молча и угрюмо отворил двери и, на вопрос: «Принимают?» — лаконически ответив: «У себя, пожалуйте!» — снял с гостя пальто и отворил боковую дверь.
