Мономах был действительно зол: мало того что комитетские устроили несанкционированный шмон в квартире Константина, так еще и Суркова трубку не берет. Что, черт подери, происходит?! Вообще-то следачка щепетильна в таких вопросах, так неужели же она в этот раз себе изменила? Или дело в том, что расследованием занимается не она, а Валерия Медведь? Он ведь совсем не знает эту девицу и не представляет, на что она способна! Медведь притащилась на похороны Кости и, стоя в сторонке, потихоньку наблюдала за присутствующими: видать, она не так проста, как хочет показаться!
После обеда Мономах провел операции и уселся за заполнение бумаг: в эту горячую пору он старался не оставлять рутину на потом, потому что ворох документов рос как снежный ком и ему реально грозило к Новому году оказаться погребенным под настоящей лавиной! Дойдя до информации об Анастасии Градской, Мономах зацепился взглядом за название онкологической больницы, в которой пациентка проходила амбулаторное лечение накануне госпитализации. Он вспомнил рассказанную странную историю о том, что какой-то ординатор посоветовал ей выписаться из онкоцентра, в котором она лежала. Схватившись за телефон, Мономах набрал номер Марии.
— Машка, как назывался онкоцентр Костика? — выпалил он в трубку, едва услышав ее голос.
— А что случилось?
— Просто ответь, ладно?
Мария назвала больницу, и он, не прощаясь, дал отбой. Неужели… нет, такого просто не может быть! Взглянув на часы, Мономах мысленно подсчитал время, когда Градская, находящаяся в реанимации, окажется способной отвечать на вопросы: выходило, что где-то через пару часов… С другой стороны, торопиться не имеет смысла, ведь Костик мертв и ничто, даже невероятная оперативность и сумасшедшее усердие Мономаха, не вернет его к жизни: дело вполне подождет до утра! На что потратить вечер, Мономах решил еще вчера, поэтому, выключив компьютер, снял халат, вытащил из шкафа пальто и, погасив свет, покинул кабинет.
— Далеко собрались?
Он никак не ожидал, что Миша Пак станет поджидать его в предбаннике, где обычно сидят пациенты или их родственники.
— Ты… чего здесь? — пробормотал Мономах.
Миша ассистировал ему сегодня на операции Градской, но тогда Мономах еще не знал того, что выяснилось буквально десять минут назад.
— Мы же договорились действовать вместе, — напомнил молодой хирург. — Я готов!
— С чего ты взял, что я…
— Владимир Всеволодович, давайте не будем! — перебил Михаил. — Я знаю, что вы любите действовать в одиночку, но это уже не раз приводило к неприятностям, так? Вас и задерживали, и в убийстве подозревали…[6] Если с вами будет еще кто-то, то он, то бишь я, сможет стать свидетелем в случае чего.
— В случае
— А-а, значит, я все-таки прав! — победно сверкнул узкими глазами Пак.
Несмотря на эффект неожиданности, Мономах обрадовался компаньону: он и сам думал позвать с собой Михаила, однако в такое позднее время парень уже должен был быть либо дома, либо на пути туда.
— Поедем на моей машине, — бросил он отрывисто.
Пак возражать не стал и послушно последовал за начальством.
— Как вы узнали адрес? — поинтересовался он, когда они отъехали.
— Маша выяснила в больнице. Она пыталась застать эту Юлю дома, но та, похоже, от нее скрывается.
— Вам не кажется, что на это должна быть причина?
— Кажется. Даже если они с Костиком расстались, что тут, в конце концов, такого? И на похороны она не пришла, хотя знала дату и время: завотделением-то прислала венок!
— Либо она чувствует себя виноватой, либо знает что-то, о чем говорить не желает, — подытожил Михаил задумчиво, глядя в окно.
Мономах терпеть не мог два месяца в году — ноябрь и февраль. Он считал их самыми депрессивными, темными и промозглыми из всех. А еще, с чисто профессиональной точки зрения, именно в эти месяцы люди получают больше всего травм: в ноябре, когда снег еще не лежит, но лед местами все же есть, и в феврале, когда под грязным, пористым слоем тающего снега тут и там предательски скользкие места заставляют народ делать «олимпийскую растяжку», ломая кости.
Этот ноябрь выдался на удивление теплым и бесснежным, однако тьма за окном, окутывающая город после пяти часов вечера, по-прежнему угнетала, и, хотя улицы отлично освещены, Мономах постоянно испытывал какое-то смутное беспокойство и с нетерпением ожидал наступления конца декабря — не из-за Нового года, а потому, что именно тогда начинает прибавляться световой день.
— Я тут еще кое-что выяснил совершенно случайно, — нарушил затянувшееся молчание Мономах.
— О чем?
— Об онкологическом центре, где работал Костик.
— Что же?
— Помнишь пациентку Градскую?
— Ту, что сегодня оперировалась?
— Точно.
— И что с ней?
