Отрывистое эхо шагов перекатывается по мостовой, ударяется в неуклюжие выступы домов, снова падает на гулкие камни и сломанной дробью звуков отскакивает дальше. Он пробует найти объяснение их встрече, чувствует себя неуклюжим, застигнутым врасплох. Прошедший день утомил его, отголоски событий никак не идут из головы.
— Думайте обо мне хорошо, прощу вас.
Он не нашелся что ответить, только покачал головой, словно хотел исключить даже намек на плохие мысли.
— Кропов сегодня разговаривал с редактором.
Максим посмотрел себе под ноги. Наташа заметила, что он улыбается.
«Я, кажется, старею. Вот уже десять минут я полон желания выпутаться из собственной растерянности, настроиться на лирический лад. И вдруг такое разочарование. Ты вовсе не Ромео, а все тот же задерганный ремесленник — заместитель главного редактора, а это переполненное чувством создание совсем не Джульетта, а курьер из мира обыденного, в котором тебе положено проживать».
— Да-да… Я знаю, он мне рассказывал.
Наташа кивнула:
— Василий Константинович разыскивал вас. Вы куда-то вышли. Весь разговор проходил в приемной.
— Вот как! А ведь подслушивать чужие разговоры нехорошо.
Сейчас лунный свет падал на ее лицо, были видны даже тени от ресниц.
— Чужие действительно нехорошо, — согласилась Наташа.
Последняя фраза озадачила его. Максим закашлялся и уже совсем неуверенно пробормотал:
— Да, да, конечно, я вас понимаю.
— Скажите, Максим, — ей так хотелось, чтобы он разрешил называть себя по имени, — неужели вам не нужны друзья?
— Друзья? Нелепый вопрос. Друзья нужны каждому.
— Не идите так быстро, я не успеваю.
— Простите.
— Я знаю, все это выглядит очень нескладно, но у меня не было иного выхода. Вы ничего не замечаете или не хотите замечать. А я больше не могу. Нет сил. Вы любите говорить о баррикадах. Так вот, я хочу быть по ту сторону баррикады, где вы. Когда понимаешь происходящее, преступно быть наблюдателем.
— Вы несправедливы к себе. У меня нет даже тени сомнения в том, что вы способны действовать.
— Господи! Можно сойти с ума. Вы разговариваете со мной, как с секретаршей, которая закатила истерику по поводу квартальной премии. Честное слово, я сейчас разревусь.
— Я не хотел вас обидеть.
— Дайте мне сумку и отвернитесь. Некрасиво смотреть на женщину, когда она плачет.
— Но тогда я не смогу вас успокоить.
— Не надо расстраивать человека, тогда не понадобится его успокаивать.
Максим улыбнулся. Слезы не слишком серьезные, через минуту они пройдут.
— Разве мы не союзники с вами?
— «Союзники»! — передразнила Наташа. — Не выношу этого слова, оно специально придумано для интриг. Вы можете быть союзником с Кроповым, Толчановым, даже с главным, но только не со мной. Сегодня они есть, завтра их нет. Союзники!!! Нет уж, увольте. Кропов разговаривал с главным о Гречушкине, хотел посоветоваться. Все время намекал мне, мол, надо уйти. Сделала вид, что не понимаю. Он тоже бывает несообразительным. Мне кажется, главный не настроен вмешиваться…
Максим вспомнил собрание. Теперь ясно, отчего Кропов так раздражен. И все-таки ему можно позавидовать — держался молодцом.
— Почему вы молчите?
— Я? — спохватился Максим. — Думаю. Все не так просто.
— Верю, — уже совсем спокойно ответила Наташа. — Толчанов сказал после летучки: «Никак не пойму нашего зама. Три года вместе работаем, а степень познания равна нулю. Стихийный человек». Все засмеялись, а Толчанов даже обиделся.
— Странно, — Максим закинул руки за спину. — Больше он ничего не говорил?
— Что вы, произнес целый монолог. «Я настаиваю, — говорит, — именно стихийный. Мне всегда казалось, что собственный мир Углова где-то помимо нас. Это даже не замкнутость, а сознательная отрешенность от окружающей жизни. И вдруг — прямая противоположность прежнему состоянию. Кто мог ожидать столь действенного вмешательства в судьбу Гречушкина? Кропов — не борец, это так. Однако всем известно: пока существует главный, будет Кропов. В деле Гречушкина главный примет сторону Кропова — нет сомнения. И все-таки Углов принимает вызов. Кто ожидал? Никто. После угловского выступления в еженедельнике они с главным на ножах. Затеять в отсутствие редактора подобную бучу — надо быть либо смертником, которому нечего терять, либо… — ее губы дернулись, лицо выдавало волнение, — либо, — повторила Наташа, — за его спиной стоят силы масштабные и… и… его бескомпромиссность — хорошо рассчитанная игра».
Некоторое время они идут молча. Слышно, как в какой-то квартире тикают часы.
— А что думаете вы?
— Я? Я боюсь…
— Боитесь? — в его голосе слышится недоумение. — Почему? Вам что-то грозит?
— Нет, я боюсь за вас.
Максим зябко кутается в плащ. Кажется, эта девчонка настроилась доконать его.
— Отчего вы решили, что за меня следует бояться?
— Они завидуют вам.
— Мне? Если даже так, то это не самая удачная затея моих недоброжелателей. Они могли бы заняться чем-то более перспективным.
— Но ведь это неправда?
— Что именно?
