— Все: нелепые догадки Толчанова, намеки Кропова? Вы чем-то расстроены? — Она не стала дожидаться ответа и снова заговорила сама: — Бывает такое состояние, тебе необходимо выговориться, неважно перед кем. Слушают, и слава богу. Вы никогда этого не испытывали?
— Почему же, испытывал.
— Я понимаю. Сейчас не тот случай. Но я должна вас спросить. Вы мне верите?
Впервые за сегодняшний вечер он увидел ее глаза так близко. Ему захотелось обнять эту девушку, поднять на руки и унести куда-то прочь с этого ветреного перепутья. Не так часто нам дарят любовь, чтобы мы могли ее отодвинуть в сторону, как залежалые, выцветшие газеты, одряхлевшие вещи, которые и жаль выбросить и пользы от них никакой.
Он легко приподнял ее за локти и осторожно поцеловал. Она не шелохнулась, только закрыла глаза и сказала:
— Так целуют, когда желают утешить или проститься. Это как сон. Сейчас я открою глаза, и все исчезнет.
— Возможно…
Она коснулась пальцами его губ, не дала договорить. Пальцы были прохладными и мягкими.
— Кроме меня.
— Да, пожалуй, еще и неприятностей.
Она потерлась щекой о его плащ:
— Как вы думаете, Максим, почему Толчанов так сказал?
Она по-прежнему называла его на «вы». Смешное сочетание: «Максим» и «вы».
— Он наблюдательный человек и не слишком далек от истины.
— Истины? — Наташа закусила губу. — Я не очень понимаю вас.
— Здесь нечего понимать. Каждый по-своему калиф на час. Вся разница в том, что одни об этом даже не подозревают, а другие знают с первых минут, но молчат.
— Вы… вы знаете?
— Предполагаю.
— Значит, тайны все-таки существуют?
— Это длинная история, Наташа. И не слишком правдоподобная. Если рушится дом, во избежание жертв жильцов выселяют. Дом не корабль, Наташа. Здесь не играет роли, кто его покинул первым, кто последним. Дом записан на снос, тебя удерживает в нем только привычка и страх перед неопределенностью: где-то будет хуже.
— Вы ждете писем?
— Уже нет.
— Я бьюсь в глухую стену. Не хотите открывать дверей — не надо. Ну хоть щелочку вот такусенькую.
— Зачем?
— Я буду стоять у этих дверей и подглядывать вашу жизнь. А если вам будет грозить опасность, я сложу руки рупором и крикну в эту щелку: «Беда!» — Наташа подняла руки и показала, как она это сделает.
«Беда…» — отдалось эхом.
— Не за каждой дверью, куда мы стучимся, нас ждет мир и покой.
— Кто вам сказал, что мне нужен мир и покой?
Он почувствовал, как она прижалась к нему.
— Вы замерзли?
— Я так и думала, что вы меня об этом спросите. Нет. Бывают люди скованные, стеснительные, замкнутые. Ведь правда бывают?
— Видимо, раз существуют такие определения.
— А вы нет, вы заточены сами в себе. Я это уж давно заметила.
Они остановились. Ему необходимо было остановиться. Просто так, постоять и послушать тишину улицы.
«Что с тобой?» — этот вопрос он угадывал в глазах всякого, кто заговаривал с ним, рассчитывая на его расположение. Нина, мать — они тоже чувствовали неладное. Навязчивое участие тяготило — он отмалчивался. Делал вид, что не понимает их вопросов.
Сначала люди недоумевали: не давало покоя житейское любопытство. А потом махнули рукой, рассудили по-своему. Одни называли это зазнайством, другие — себе на уме.
А вот теперь эта девочка. Их ничто не связывает. Но она тоже претендует на его откровение.
— Возможно, вы правы, Наташа, так что не стоит ломиться в кованую дверь, — Максим засмеялся, смех получился неискренний. — Узник ослаб, и у него нет сил открыть ее. И еще одно. Хотите совет? Никогда не придумывайте тайн. Нет ничего изнурительнее молчания.
Они опять пошли. Наташа подстраивалась под его шаг. Ей это не удавалось, и разнобой шагов похож был на барабанную дробь.
— Я глупая, самонадеянная девчонка. Но я — это я. Скажите, Максим, у нас с вами что, флирт?
В ее голосе было столько восторга, что он не решился рассердиться на нее.
— Не знаю.
— Мы вдвоем, я вам рассказываю о своих чувствах. Вы поцеловали меня. Ведь правда поцеловали?
— Да, я поцеловал вас.
— Но это же должно иметь какое-то название?
— Наверное. Это называется радостью.
— Тсс, — она поднесла палец к его губам. — Повторите еще раз.
Она присела на корточки, вынула помаду и написала на асфальте: «Радость».
— Что вы делаете?
— Наплевать. Мы все чего-то ждем. Давайте ждать вместе.
Максим покачал головой.
— Видите ли, мое ожидание безотрадно.
— Мое — вдвойне, я даже не знаю, чего ждать.
— Нет-нет, Наташа. — Ее руки показались ему очень маленькими. Он притянул их к своим губам и стал осторожно дуть на озябшие пальцы. — Не гневите бога. Так любит говорить моя мама. У вас еще все впереди. Разве этого мало?
— Оставьте ваши пророчества. Еще существую я. Человек без прав. Мне не на что претендовать. Не будьте так жадны, поделитесь со мной хотя бы бедой.
— Поделиться бедой? Зачем? Мы живем для того, чтобы оградить людей от страданий. Это пройдет, Наташа. Я первый, кто оказался на вашем пути. Быть достойным чувства — не просто радость, нечто большее — счастье.
