Криспенховен все еще стоял возле умывальника, рассеянно мыл руки и слушал болтовню, каждую перемену все те же разговоры, с первого дня, что он здесь. На большом столе, за которым проходили педсоветы, красовался попугай, чучело попугая — единственный немой, кроме него и Грёневольда, который, облокотившись о перила балкона, стоял под лучами бледного мартовского солнца. Криспенховен смотрел на попугая, слушал болтовню и рассеянно мыл руки, пока они не стали ему противны, эти мягкие, белые руки. В дверь постучали — трижды и громко. Криспенховен локтем открыл дверь, и Курафейский спросил:
— Можно мне с вами поговорить?
— Что случилось? — спросил Криспенховен, но в коридоре, заполненном испарениями от висящих рядами пальто и мастики, он все понял.
— Единица по немецкому! Теперь мне крышка. Словно гром среди ясного неба. Я ничего не понимаю.
— Зайдем в химический кабинет, там пусто.
Они сели рядом на скамью в маленьком чистом амфитеатре. Криспенховен поискал в кармане спички и стал прочищать свою трубку.
— Ты чем-нибудь разозлил господина доктора Немитца? — спросил он.
— Нет, точно нет.
— Откуда же взялась единица за устный ответ?
— Это было вот как, господин Криспенховен: на каждом уроке немецкого каждый ученик должен прочитать наизусть какое-нибудь современное стихотворение — «стихотворение дня». Примерно три недели назад была моя очередь, я подыскал один стишок, он назывался «Антипоэзия». Мне это стихотворение тогда показалось ужасно смешным, классу тоже; мы так ржали! Но доктор Немитц сказал, что я пролетарий, который ничего не смыслит в современном искусстве, и мне надо было оставаться там, по ту сторону зональной границы. Социалистический реализм — как раз то, что нужно для пролетария. А потом поставил мне единицу.
— А до этого ты в чем-нибудь провинился?
— В последней четверти ни разу.
— Сколько времени ты уже здесь?
— Два года. Наверное, мне действительно было лучше остаться там!
— Ну, ну, не выплескивай с водой и ребенка. Ты это стихотворение еще помнишь?
— Только начало:
— Н-да, — сказал Криспенховен. — Тут бы я тоже посмеялся вместе с вами. Я ведь тоже ничего не понимаю в современном искусстве. Но почему ты выбрал именно это стихотворение?
— Оно мне показалось дико смешным! Большинство выискивает стишки такого сорта. Но Немитц хочет, чтобы мы относились к этому чертовски серьезно. Мне кажется, это совсем неправильно. Но класс теперь делает все, что хочет Немитц. Большинство потому, что не могут позволить себе роскошь иметь кол. Некоторые потому, что думают, раз их родичи дома не очень-то современны, то им положено быть современными вдвойне. А знают в этом толк от силы двое-трое.
— Ты не в их числе?
— Нет, чтоб я сдох. Извините. Стихи, которые мы учили там, мне, правда, тоже не нравились.
и так далее, но это хоть было понятно!
— Вы еще должны делать доклады до педсовета?
— На каждом уроке кто-нибудь должен выступить с докладом.
— Ну, вызовись как-нибудь сам.
— Сам?
— Ты понимаешь, о чем я говорю.
— Если доктор Немитц решил выставить мне двойку, он меня больше не вызовет. Это все знают.
— И все-таки попробуй. На каждом уроке проси тебя вызывать. И готовься к урокам немецкого по крайней мере в три раза лучше, чем к математике, понял?
— Да, но…
— И главное, изволь вести себя по отношению к доктору Немитцу, как…
— Как Адлум.
— Хорошо: как Адлум.
— Вы думаете, это мне поможет?
— Я поговорю с доктором Немитцем. А теперь иди во двор. Осталось всего несколько минут.
— Что он сказал? — спросил Шанко, который поджидал Курафейского на лестнице.
— Хочет поговорить с Пижоном.
— Обо мне что-нибудь говорил?
— Нет.
— Если тебя завалят, останешься на второй год?
— Ни в коем случае!
— Я тоже нет. Лучше смоюсь. Давай вместе?
— Куда?
— В Восточную зону.
— Так ведь я только оттуда!
— Ну и как?
— Дрянь! — сказал Курафейский.
К ним подошли Затемин и Рулль.
— Сходи сам к Пижону, — посоветовал Затемин.
— Да ты что, мой брат из четвертого ходил к нему, чтобы узнать, за что Пижон ему записал в журнал замечание. Пижон ему сперва хорошенько дал по морде, а потом весело сказал: «Ну, так что ты хотел узнать?»
— Что бы ты сделал в таком случае? — спросил Затемин.
— Дал бы сдачи!
— Бросьте, это же чепуха на постном масле, — возмущенно сказал Рулль. — Каждому из нас в отдельности они могут съездить по морде, а если мы возьмемся все вместе…
— Все вместе? — сказал Затемин. — Вы?
К ним подошел Нусбаум.
— Знаете анекдот про Адольфа и русского комиссара? — спросил он.
— Куда нам, — сказал Шанко.
