Началась летучка. Крикун с Кисилем принялись планировать материалы, посвященные воинам 26-й армии. Редактор занялся беглым просмотром почты, и в это время Твардовскому передали записку. Он показал ее мне. Вера с Ниной били тревогу. Оказывается, в комнату Вашенцева случайно зашел Урий Павлович Крикун, обратил внимание на телеграмму и пришел в недоумение: как же она миновала секретариат? Взял да и положил ее вместе с поступившей почтой в папку редактора.
Что-либо предпринять было поздно. Мышанский уже держал в руках поздравительную телеграмму. Прочел ее раз, другой, наморщил лоб. Видимо, ему не очень нравилось то, что в редакции вдруг появился такой высокий начальник. Но делать было нечего. Повертев в руках телеграмму, он взглянул на Вашенцева:
— Сергей Иванович, вы интендант первого ранга.
— Так точно.
— Так вот, пришла телеграмма... В ней сказано о присвоении вам очередного воинского звания. Значит, вы генерал-майор интендантской службы.
Все принялись поздравлять Вашенцева. Я почувствовал, что у старого дивана, на котором я так удобно расположился, стали слишком острые пружины. Шутка зашла далеко. Она катилась с горы, словно снежный ком, и превращалась в лавину, грозившую нам большой неприятностью. Мышанский тут же позвонил в военторг и спросил, можно ли заказать форму для генерала интендантской службы. Военторговцы попросили подождать денька три: у них не было нужного материала на лампасы.
Когда после летучки Твардовский рассказал Мышанскому историю с телеграммой, тот, хотя и отчитал нас, но, вспомнив о своем звонке в военторг, расхохотался.
Уладив все в редакторате, наша троица направилась к Вашенцеву. Сергей Иванович, взглянув на нас, насторожился:
— Чувствую какой-то подвох.
— Сережа, ты уже был почти генералом. Но тебе, милый, не хватило сукна на лампасы. Великодушно извини нас. — Твардовский скрестил на груди руки.
— Так это вы?! Да как вы посмели послать такую телеграмму редактору? — вскипел Вашенцев.
Но тут вовремя появился Крикун, пришел нам на помощь, рассказал Вашенцеву все как было. Удивительно милый, сердечный человек, Сергей Иванович остыл:
— Великодушно извиняю. Но помните, на войне я еще постараюсь найти сукно на лампасы, вот получу очередное воинское звание и тогда поставлю вас по команде смирно.
Все уладилось. Я развернул свежий номер «Красной Армии» и на третьей полосе прочел стихи Твардовского. «И, спинкой мелькнув меж подсолнухов голой, бежит на задворки трехлетний Микола... И вот, развернувшись, летишь ты обратно. Машина работает ровно и внятно. И вновь под тобою — прибрежные села, и щурится, глядя под солнце, Микола. Кричит с огорода: — Ой баба, ой мама, бежите, глядите, — тот самый, тот самый!»
Эти строчки перенесли меня в приднепровское село. Вновь увидел маленького Миколу, машущего загорелой ручонкой краснозвездному «ястребку». И то, вначале тихое, золотистое, как подсолнухи, утро. А потом вспененный бомбами Днепр.
«Бронепоезд сражался с врагом сорок четвертые сутки». Писал, не замечая времени, и поднялся из-за стола, когда уже стало темнеть.
В газете очерк выглядел солидно. Внимание привлекал удачный снимок воинов в касках и комбинезонах на фоне замаскированного ветками бронепоезда. Вся третья страница «Красной Армии» посвящалась подвигам стального богатыря.
Кончились горячие дни августа и наступили напряженные сентябрьские. Только вернешься из Голосеевского леса, не успеешь, как принято говорить в редакции, «отписаться», как надо ехать в ирпенский лес или в Остер на Десну, где противник грозит Киеву фланговым ударом. Наши войска теперь обороняют Киев с трех сторон — с юга, запада и с севера. Трудно решить, где таится большая опасность для киевской обороны — на юге или на севере. Тревожат фланги. Возможно, Киев будет сражаться с врагом в окружении. Пока это только догадка, но все же вывод один: надо готовиться к новым испытаниям.
Поздним вечером, когда прожекторные лучи старательно обшаривали киевское небо в поисках ходивших на большой высоте «хейнкелей», мне позвонил по телефону Крикун:
— Собирайся в дорогу. С рассветом едем в Чернигов.
Вошел Олекса Десняк:
— Слушай, друже! Я узнал, что ты едешь в город, который дорог моему сердцу. Вернешься — зайду узнать новости. Знаешь, теперь мы соседи. Наша армейская газета разместилась в оперном театре. Вот оно как! Ну, будь удачлив. — Он медленно направился к выходу. На пороге оглянулся: — Смотри там, чтоб Десну не перешли фашистские батальоны.
Я уже собирался лечь спать, как раздался телефонный звонок:
— Прошу прощения. Это Гайдар. Твардовский едет в Чернигов?
— Нет, не едет.
— Жаль... Я хотел с ним проскочить на Десну. — Подышал в трубку: — Тогда к вам, армейцам, просьба: приютите на полуторке нашего фотокорреспондента Бориса Порфирьевича Иваницкого.
— Иваницкий — старый знакомый, местечко найдется.
— Договорились.
Ветер распахнул балконную дверь. Прожекторные лучи шагали по крышам, по тучам. Я смотрел на темные слитки домов и не знал, что провожу последнюю ночь в осажденном Киеве.
