Стоял жаркий солнечный день. Один из тех, когда совсем не хотелось выходить на улицу или поднимать жалюзи, когда тебя преследовала навязчивая мысль, что сделав один шаг за дверь, ты рискуешь мигом вспотеть и всю последующую дорогу думать о холодном душе. Температура в тени превышала сорок градусов. Казалось даже камень, из которого был построен высокий дом на одном из холмов, сейчас начнет плавиться. Окружавшая эти места трава и пересохшая земля, до боли слепили глаза своей сверкающей белизной, однако стоило ступить в тень, на холодное покрытие крыльца, как дышать тут же становилось легче. Внутри дома всегда гулял прохладный ветер и непередаваемый запах первозданного счастья. Гуляя по его коридорам порой можно было услышать детский смех или песни, топот маленьких ног и даже живую музыку. Не важно, что происходило снаружи, каменные стены создавали свой уникальный, идеальный мир.
В большой зале, огромной комнате с задернутыми шторами окнами, было особенно шумно. Исполненная в стиле венецианского барокко, с тысячью резных орнаментов, она казалась самой изящной и заставленной комнатой дома. Почти каждый вечер, плоть до разгара дня здесь можно было застать хозяина, божественно красивого молодого человека в белых одеждах, расслабленно читающего книгу на одном из диванчиков. Молчаливо перелистывая пожелтевшие страницы, он позволял себе отвести взгляд, лишь в привычной компании: когда в зале зажигали камин, приходили дети. Об их прибытии можно было узнать по звонким, радостным голосам, эхом, доносящимся с конца коридора. Они врывались в зал вихрем, диким танцем, кружась, смеясь и тараторя. Седой мальчик с пронзительными голубыми глазами и черноглазая девочка, богато одетая в золото и мех.
Au clair de la lune,On n'y voit qu'un peu.On chercha la plume,On chercha du feu.En cherchant d'la sorteJe n'sais c'qu'on trouva,Mais je sais qu'la porteSur eux se ferma!
Заканчивая маленькое приставление, они каждый раз заставляли хозяина выражать свою благосклонность аплодисментами или теплым поцелуем. Настойчиво, шаловливо. Лишь получая подобную похвалу, они успокаивались и опускались на ковёр, после чего мальчишка часто доставал деревянный гребень и принимался расчесывать длинные волосы спутницы. Этих вечеров было столько же, сколько дней в календаре, они повторялись, накладывались друг на друга, сцеплялись, образуя прямую линию, в стенах каменного дома на холме. Лишь сильная гроза и ливень, барабанящий по окнам, были способны спугнуть привычное счастье, напоминая о чем-то сером и грязном, медленно раскачивающимся внутри тяжким волнением. В такие дни было невозможно заснуть, а возможно — проснуться. Все вокруг представлялось застывшим и пустым. Улыбка мальчика казалась владельческой, поссесионной, поцелуи хозяина — холодными и мерзкими. Однако стоило тучам расползтись, обнажая чёрное небо, усыпанное разноцветными зернами, как в доме снова закипала жизнь, отбрасывая от стен детские голоса, веля забыть всё то, что почудилось днем ранее.
— Je t'aime, Lilian, — шептал мальчишка, усаживая разодетую девочку к себе на колени.
— Je t'aime aussi.
