Без Поводыря полностью

Вот таким вот образом жизнь продолжала тыкать меня лицом в… лужу невежественности. Смешно теперь вспоминать, каким крутым интриганом я себя считал пару лет назад, только осознав себя в новом молодом теле. Как говориться — век живи, век учись. Но тогда, в середине весны 1866 года, я наивно полагал, что несколько не мой уровень. Что все эти оттенки и нюансы меня никак не касаются и не коснутся. Признаюсь, куда больше меня волновал пропавший слуга, сумевший вытащить документы из запертых на ключ ящиков стола.

Не то чтоб я только на этом, как говаривали мои племянницы — зациклился. Нет, конечно. Во всяком случае, у окна не стоял и к шагам в прихожей не прислушивался. С тех пор, как доктор Маткевич, скрипя сердце, разрешил мне вставать и кушать твердую пищу, силы стали стремительно ко мне прибывать. Теперь, к концу апреля, я уже мог несколько минут вполне прилично стоять — мир вокруг не норовил опрокинуться, и даже делать несколько шагов по комнате. И даже заставлял себя это делать по нескольку раз в день. Доковылять до горшка, прости Господи, даже с помощью Апанаса, гораздо более прилично, по моему мнению, чем позволять чужому мужику совать под себя утку.

Пусть последнее, намедни опубликованное в «Русском Вестнике», произведение графа Толстого — отрывок из романа с заголовком «1805 год» я читать еще бы не взялся — после долгого напряжения глаз буквы начинали сливаться в червяками извивающиеся полоски. А вот письма или небольшие казенные документы, втихаря, пока добрый доктор не видит, уже вполне мог изучить. Но и все-таки, если бы не Миша — даже и не знаю, как бы я смог работать. Дела не ждали.

Отчаявшись дождаться у себя наместника Николая для решения главных, так сказать — стратегических вопросов, стал сразу готовить документы и отправлять в Гороховский особняк на подпись. Понятия не имею — никто из окружения цесаревича ко мне не приходил, и не докладывал — читал ли наследник престола составленные от его имени распоряжения, или подписывал не глядя, целиком полагаясь на меня. Факт тот, что спустя неделю после составления, бумага уже возвращалась с визой. И не было ни единого отказа, ни одного документа, который был бы, по какой-либо причине, отвергнут Никсой. Было ощущение, что молодой человек радостно свешал на меня все административные проблемы, и занялся чем-то для него интересным.

Даже любопытно стало — так, из чисто статистических соображений — сравнить его и мой распорядки дня. Ну и список господ, с кем мой, так сказать — шеф, встречается все последнее время, хотелось посмотреть. Ириней Михайлович блеснул на меня глазами, на секунду задумался, и, тем не менее — кивнул. Мой Варешка вообще сильно изменился в последнее время. Стал сильно сутулиться, и лицо приобрело какой-то серый оттенок. Я уже даже беспокоиться стал, думал — быть может, он чем-то серьезным заболел и опасается говорить. Карбышева подговорил разузнать потактичнее. И ли даже попробовать с Пестяновым поговорить, от моего имени уверить того в моей готовности оказать любую возможную поддержку.

Разгадка оказалась на поверхности. Шеф моей разведки всем сердцем переживал за свою беременную супругу, у которой что-то там не то повернулось, не то — не повернулось. В общем — окружной врач, не к ночи будет помянут — господин Гриценко, который помнится однажды шил мне ножевое ранение, даже не потрудившись промыть и обработать рану, успел напророчить всяких бед. Мол, или мать или дитя — кто-то один в любом случае отправится на Небеса. Да еще этот коновал догадался брякнуть все это в присутствии мадам Пестяновой… Убил бы, придурка…

Передай Варешка мне эти пророчества Кассандры на пару недель раньше, можно было бы попробовать послать гонцов в Бийск, к, по нынешним временам — магистру врачебной магии, доктору Михайловскому. Загнали бы несколько лошадей, но доставили бы к сроку какого-нибудь талантливо ученика, сведущего в акушерском деле. Но Ириней Михайлович страдал молча, только с лица спал.

Что мне оставалось делать?! Молиться только если! Отчего-то я был на сто процентов уверен, что все должно закончиться хорошо. Что Господь на какое-то время отведет от меня и моих соратников всевозможные неприятности. Даст передышку перед каким-нибудь очередным испытанием для Поводыря.

К слову сказать, так оно и вышло. Аккурат к первому мая, едва только заработали переправы, в Томск вернулся доктор Зацкевич с письмом от Деонисия Михайловича из Бийской больницы — рекомендацией, не смотря на статус ссыльнопоселенца, принять Флориана Петровича на должность окружного акушера. Я помнится, этого самого Зецкевича чуть ли не с этапа снял, вызнав, что у меня в остроге опытный врач томиться. За эксперименты с лечебными свойствами нитроглицерина отправился доктор жить на окраины Империи, да, на счастье, его дело Стоцкому на глаза попалось.

Петечка Фризель не возражал. Дипломированного акушера в Томске еще не было.