Потому и привлекал к себе внимание – о готовящемся покушении предупреждал. Считал, ничем не рискую. Все сведения получены уже здесь, совершенно легальными методами и каждое слово может быть легко объяснено. И хорошо, что Мезенцев все-таки внял моим предупреждениям, и организовал-таки охрану священной особы должным образом. Иначе – откуда вдруг взялись те самые "обыватели", сумевшие в считанные секунды скрутить Каракозова?
Все кончилось просто замечательно. Александр Второй Освободитель жив и, какими бы его прозвищами ни награждали бравые гвардейские офицеры, продолжает оставаться символом страны. Чего же боле? Теперь-то чего нервничать и беспокоиться?
А, ну да! Я еще и о готовящемся бунте поляков в Сибири предупреждал! О том, что сигналом к выступлению как раз и должно было стать покушение на государя. И что с того? Сколько тех поляков? Да даже будь их в сотни раз больше, один полк профессиональных военных способен разогнать всю их вооруженную косами армию! Наши роты в той же Средней Азии целые орды туркмен в бегство обращали, а те куда лучше оснащены были, чем наши польские кандальники.
Эх, Герочка! На кого же ты меня покинул?! Как бы здорово ты мне сейчас пригодился, подсказал бы, объяснил – что именно так взволновало наместника. Что заставило пробкой вылететь из Гороховского особняка, только чтоб наказать какими именно словами мне надлежит рассказывать о раскрытом заговоре. Надо полагать, Никса и к штабс-капитану кого-нибудь отправил, или даже к себе не погнушался вызвать. Николай-то, свет-Андреевич Афанасьев ровно столько же, что и я знает. И раз пошла такая пьянка, то и спрашивать его так же, как и меня станут. Значит, и посоветоваться с матерым жандармом будет не лишним!
В одночасье ставший старшим офицером губернского жандармского управления – майора Катанского, до приказа из столицы с решением его судьбы, наместник от службы отстранил, и посадил под домашний арест – Афанасьев смог заглянуть ко мне только поздней ночью. Говорил – разгребал "авгиевы конюшни", но я ему не особенно поверил. Беспорядок в делах не причина, чтоб пробираться в мой терем словно тать в ночи, и уж тем более – не оправдание проникновения через черный, предназначенный для прислуги, вход.
Впрочем, предпочел не задавать вопросов, на которые, скорее всего, не получил бы правдивые ответы. Рассудил, что штабс-капитан знает что делает. Ну не хочет человек, чтоб кто-либо знал о наших приятельских отношениях, потому и таится.
Не знаю, стоило ли разводить эти шпионские страсти. Потом, выслушав объяснения жандарма, обозвав себя олухом царя небесного и ослом, решил, что таки – нет. Или я снова не смог разглядеть каких-то связей, как не догадался о влиянии неудачного террористического акта на политическую раскладку.
Это я, по неопытности не увидел очевидного для любого столичного вельможи. Не связал характер нашего царя – "старой тетки" с вечным поиском несуществующих компромиссов и "как бы чего не вышло", недавнего, с трудом и великой кровью подавленного бунта в Царстве Польском, реформами в империи и нарождающимся революционном движении. И, самое главное, не вспомнил о том, для чего по большому счету великий князь Константин и его соратники затеяли все эти преобразования в стране.
О необходимости в коренных реформах прекрасно знал еще предыдущий император – Николай Павлович. И о том, что время, когда ни один придворный и пискнуть бы не посмел, и преобразования можно было провести по-военному быстро, было бездарно упущено – наверняка перед смертью догадался. Вполне допускаю, что и с сыновьями, цесаревичем Александром, князьями Константином и Николаем, соответствующую беседу провел.
Николай Первый был кем угодно – тираном создавшим монстра – Третье отделение ЕИВ канцелярии, и душегубом, человеком расстрелявшим картечью из пушек декабрьское недоразумение, а декабристов распихавшим по окраинам. Государем, пригревшим у себя "на груди" этакую скользкую гадину, каким был канцлер Нессельроде. Слепцом, не понимающим, что времена изменились, и в Европе больше нет места для каких-то там "священных союзов", и что Российская империя давно уже не может выступать в роли всеевропейского жандарма. Правителем России, наконец, который, впервые за сотни лет, проиграл даже не битву – войну. И, тем не менее – глупцом Николай не был. Видел – в чьи именно руки передает отечество. Знал, какими словами можно будет повлиять на этого излишне мягкого и романтичного увальня – будущего царя-Освободителя. И именно их, эти волшебные слова, говорили княгиня Елена Павловна и князь Константин, уговаривая Александра подписать Манифест. Это нужно подданным! Этого требует Родина!
И на волне возвышенных чувств, пролетели, успешно минуя чинимые ретроградами препоны, и Великая Крестьянская реформа, и Судебная, и Земская. Реформировалась армия. Гигантские суммы тратились на современное вооружение и строительство железных дорог. И вдруг – покушение!
