– Мне нужны все, – заявил я. – Варежка в первую очередь. Но и всех остальных – тоже собери… И вызнай наконец – что именно со мной. Что за ранение и сколь долго я еще вынужден буду здесь валяться. Дел много… Некогда болеть…
Поболеть в свое удовольствие мне и не дали. С будущего же утра посетители – один за другим. Апанас поначалу еще пытался важных господ как-то образумить, усовестить. Смешно было слушать, как под дверьми спальни простой, малограмотный белорус всерьез спорит с купцами и чиновниками, практически грудью защищая мой покой. Я, наверное, даже смеялся бы, если бы это не было так больно. Тем не менее гостям я был даже рад. Поверьте, скучать в одиночестве, погрузившись в океан неприятных ощущений, гораздо хуже, чем даже отрывистыми фразами, но общаться с различными, весь день не иссякающими ходоками.
В конце концов Апанас пошел на хитрость: подговорил Карбышева, и прямо у лестницы появился стол, за который на пост заступил мой секретарь. Теперь прорваться ко мне стало не в пример сложнее. Праздношатающихся, явившихся с единственной целью – засвидетельствовать свое почтение, а заодно взглянуть на «бессмертного» Лерхе, чтобы потом хвалиться этим в каком-нибудь салоне, – Миша сразу разворачивал коронной фразой:
– Его превосходительство весьма болен. Передайте свои пожелания на бумаге. С разрешения лечащего врача я ему их прочту.
А если господин оказывался непонятливым и продолжал настаивать, Миша одним только взглядом поднимал со стульев пару дюжих казаков вновь появившегося у меня в усадьбе конвоя, вооруженных здоровенными кольтами, и резко менял тембр голоса.
– Их высокоблагородие доктор Маткевич наказал уволить его превосходительство от чрезмерных нагрузок, – практически начинал рычать секретарь. – Вы явились, дабы намеренно причинить вред господину Лерхе?
К слову сказать, Безсонов прибежал одним из первых. На пару со Стоцким. Степаныч выглядел смущенным донельзя, а мой полицмейстер – весьма и весьма озабоченным. Первый чувствовал за собой вину, что его казаки – Суходольский все так же пребывал в Омске, и командир первой сотни полка все еще Викентия Станиславовича замещал – не сумели уберечь меня от бандитской пули. А второй не знал, что делать. Власти в городе практически не осталось. Какая-то текущая работа в присутствии продолжалась. Исправно работали комиссии и отделы, а Гинтар не забывал ежемесячно стимулировать их старания. В городе продолжали случаться какие-то не слишком, впрочем, значимые события, но начальнику полиции никто никаких распоряжений уже два месяца не давал. Словно бы губерния затаилась в ожидании явления «новой метлы».
Некоторые господа вроде того же Паши Фризеля, успевшего послужить при трех томских губернаторах, смены руководства совершенно не опасались. Иные – наоборот. Должность полицмейстера губернской столицы – одна из ключевых в местном чиновничьем аппарате. Фелициан Игнатьевич даже не сомневался, что ему придется подыскивать другую работу, как только Родзянко изволит приступить к исполнению обязанностей. Генерал-губернатора, который мог бы настоятельно порекомендовать Стоцкого новому начальнику, за спиной моего друга больше не было. Дюгамель давно отбыл в столицу империи, а с новым командующим округом Александром Ивановичем Хрущевым мой полицмейстер вовсе знаком не был.
В общем, из нас троих больным считался я, и мне же пришлось своих гостей успокаивать и обнадеживать. Безсонову признался, что сам, по собственной глупости полез в логово душегубов и что антоновские казаки, при всем их желании, ничего сделать не успели бы. А еще – что я и так за них Бога должен молить, ибо не бросили кровью истекать в глухом лесу. Вывезли.
Заодно поинтересовался судьбой парнишки, который в меня стрелял. Степаныч пожал могучими плечами, скривился и признался, что понятия не имеет. Должно быть, порешили сгоряча. Или пристрелили как бешеную псину, или вздернули, если пульки пожалели. Сотник все-таки думал, что пристрелили. Не было у моих спутников лишнего времени, чтобы петли вязать да сук подходящий выискивать. Им спешить нужно было. Меня, дурня бестолкового, спасать.
– Как говорите, Герман Густавович, конвойных-то ваших кличут? – почесал в затылке богатырь. И еще раз почесал, когда я признался, что не помню их имен.
– У Антонова с ножиком умельцев – почитай, кажный второй, ваше превосходительство. Антонов и сам казак вещий, и люди ивойные – из старых. Я к тому баю, Герман Густавович, что могли и горло стрелку малолетнему резануть…
