– Но ведь без денег будущей жены процесс не выиграть? – вкрадчиво спросил Николай Григорьевич. На его лице появилась досада. Он метил вовсе не в гвардейского капитана.
– Нет. На что вы намекаете?! – кипятился барон. – Если бы не разница званий, мы бы сейчас же вышли на улицу.
– Хотите меня вызвать? – флегматично осведомился брат Сержа.
– Не он. – Александр Христофорович встал. – У нас с вами такова разница, что стреляться дозволено.
– Страсть какая! – завопила с места предводительша Шидловская. – Да уймите же их!
– Господа, – Дунина не теряла присутствия духа. – Нынче Великий праздник. Мы все в церковь собрались ехать. Помиритесь и поцелуйтесь.
«Еще чего!»
Противники пронзили друг друга испепеляющими взглядами и уселись на место, всем видом показывая: только из уважения к дому… разговор еще не окончен…
– И все же, господин генерал, – настаивала тетушка, – почему вы отказались от графини Толстой? Такая фамилия!
Бенкендорф смотрел на собеседницу внимательно, стараясь понять, что той на самом деле нужно? Наконец бросил:
– Девице пятнадцать лет, – и, извинившись, вышел в сени.
Здесь тянуло изо всех щелей. Александр Христофорович поежился и сел на широкий подоконник, предварительно разметя рукой вековечный слой пыли.
На душе скребли кошки. После возвращения из Парижа, Шурка был послан в Москву, где на неделю поселился в доме отца-командира. Они обрадовались друг другу, как обретенным мощам. Дворец Толстых погорел, но уже почти отстроился заново. В комнатах пахло побелкой и свежей паркетной доской.
У Петра Александровича подрастали две девки. Младшая – глазастая – сразу избрала гостя предметом своих грез. Неделю мадемуазель ходила вокруг да около, бросала нежные взгляды, а за столом заставляла лакея подкладывать генералу лучшие куски. Назрело объяснение. Девица подкараулила его вечером на лестнице. Из ее сбивчивых рыданий следовало:
– Люблю! Женитесь!
Он отвел мадемуазель Толстую к креслу, а сам присел на корточки.
– Через год вы и не вспомните обо мне.
Графу Шурка все выложил на чистоту:
– Мне тридцать четыре. Какой выйдет толк? Скоро надоем. Оба будем несчастны.
Петр Александрович резонам внял и отпустил с миром, хотя и не без сердечного сокрушения.
Теперь этой историей Шурке кололи глаза. Почему?
Дверь отворилась, и вместе с клубами теплого воздуха на пороге возникла Елизавета Андреевна. Она держала в руках пуховую серую шаль, способную закутать генерала с головы до пят.
– Вас не обидели слова Репнина? – почти враждебно спросил он.
– Вы мое приданое каждый день с горки катаете.
Оба засмеялись. Шурка обнял госпожу Бибикову за талию. Та не убрала его руки, а наклонилась и начала целовать в голову.
– Пойдемте в прихожую. Там девки гадают.
И правда, тесный кружок дворовых устроился в передней комнате, где в обычные дни лакеи баловались с дратвой. Пахло кожами, ваксой, свечным нагаром. Александр Христофорович заметил Катерину Шидловскую. Одну. Очень грустную.
– Меллер где?
– Пошел пройтись, – отвечала та со слезой в голосе. – Его князь задел. В раздумьях. Может, и не судьба мне.
Между тем девки выводили: «Сидит сироточка в загнеточке».
– Ой, у меня в блюде кольцо, – всполошилась Катерина. – Что как вынется?
– А не след без милого бросать! – окоротила ее Елизавета Андреевна.
В этот момент наконец явился барон.
– Хорошо, что сегодня праздник, – хрипло проговорил он, – А то бы господину Репнину не жить.
– Будет, – Бибикова отобрала у него перстень, сунула руку под полотенце и, явно не выпуская первой добычи, на ощупь нашла кольцо Катерины – барские отличались от остальных тяжестью и размером камней.
Потом, не вынимая руки, завела:
– подхватили девки, —
Казалось, все сознают важность момента: куют судьбу подруги, не дают уйти счастью.
Тут госпожа Бибикова выпростала руку и протянула молодым их кольца.
– Будете слушать, что люди говорят, они вас языками истопчут.
Бенкендорф снова увидел Елизавету Андреевну теми же глазами, что и четыре года назад[30], когда она приказала дать фуражирной команде сена и пригласила голодных офицеров за стол. «Увезу!» – подумал он. «Добром не дадут, силой». Ему разом представились два живых комочка под медвежьей полостью саней и возлюбленная, красная от мороза, в лисьей шапке набекрень, очень веселая. «Так и будет».
В это время на улице забрякала упряжь. Из конюшни стали выводить лошадей. Хозяева и гости собирались к поздней службе.
– Вы не поедете с нами? – голос Бибиковой снова стал робким.
Ну да, он же лютеранин.
Шурка заверил, что всегда посещает религиозные торжества – после них хорошо кормят.
