Хозяйка вертелась у печи, орудуя ухватом и как бы не нарочно выставляя то зад, обтянутый синим сарафаном, то голые локти. А когда на стол воздвигался новый чугунок, то над ним мелькала в разрезах холщовой рубашки потная грудь. Полковник не задавался вопросом, сколько бабенке лет. Двадцать? Чуть меньше? Поселянки цветут до венца, а постояв под ним, прогибаются и начинают рожать одного за одним, отдавая каждому по зубу и по пряди из косы. Нынешняя была не хуже любой предыдущей. Ценила постояльцев, не знала, где муж, и радовалась даровым харчам, выпадавшим ребятне. Шурка пластал ее к обоюдному удовольствию. Впрочем, за дело не считал и предпочел бы казачку.
Готовила баба, как все деревенские, без изысков. Но сытно. Ей было едино: уходят ли люди рубить дрова или французов. Не одобряла только пленных. Раз спросила полковника:
– И чего же их кормить будут?
Бенкендорф кивнул.
– За так?
Сколько он выслушал крестьянских недоумений!
– А чего с ними делать?
Баба осуждала баловство: «Если этим нехристям можно мирволить, так почему ж с нами самими так строги?»
– Нашли печаль! – фыркнула она. – Порезать да покласть. Хоть вон в овраге.
Постоялец не отвечал. Считал вопрос ниже ее понимания.
– Подавай на стол.
Она и подавала.
И тут, в самый роскошный момент, когда первый голод ушел, а в чугунке еще больше половины, дверь распахнулась и ввалились двое улан. Ротмистр и поручик. Оба мокрые. Чужие.
– Вам чего? – Серж приосанился. Как дежурный офицер, он обязан был прояснить ситуацию: кто, откуда? А уж потом предоставить решительное слово командиру. Не царское дело – бросаться в разговор, как в воду. Потому Бенкендорф ждал, разглядывая вошедших.
Ротмистр Литовского уланского полка Подъямпольский. Поручик Александров. Средних лет широкий мужчина при усах и синем носе. Вихлявый паренек с миловидным, но старообразным лицом, какое бывает у безбородых монахов.
Их полуэскадрон прислали на усиление Летучего корпуса. Еще не хватало! Куча новых ртов! Теперь армия стояла, и целые части некуда было девать. «Порезать да покласть!» – вспомнил Шурка.
По форме приняв рапорт, он знаком приказал своим подвинуться за столом.
– Садитесь. Хорошо дошли?
Уланы мялись. Было видно, что по дороге у них стряслось нечто экстраординарное. О чем они не хотят, но обязаны доложить.
Тут явился полковник Иловайский и очень недружелюбно воззрился на гостей. Стало ясно: его донцы учудили «соприкосновение», в который раз приняв уланскую форму за французскую.
– Чего? Казаки наскочили? – хмуро спросил Александр Христофорович. – Трупов нет?
Поручик, кажется, пылал жаждой мщения.
– Зато есть дезертиры и трусы! – воскликнул он, продолжая переживать стыд случившегося. – С такими людьми и в дело! Осрамят, выдадут, бросят!
– Расскажите толком, – потребовал полковник, с сожалением глядя на кашу. Испортили обед. Вперлись со своей дурью!
– Мы в коноплях квартировали, – неохотно начал Подъямпольский. – Я послал команду поручика Александрова осмотреть деревню.
– И монастырь… – вякнул улан.
– И монастырь, – обреченно согласился ротмистр. Он не понимал, стоять ему во время доклада или можно расслабиться. Бенкендорф махнул рукой, мол, садитесь. Тот грузно сполз на лавку. – Поручик оставил часть людей на взгорье в овсах…
– …в коноплях.
Было видно, что молодой человек очень переживает.
– Перед рассветом рядовые увидели, что кто-то движется через рожь.
– …через конопли.
– Да уймитесь вы! – рявкнул полковник. – Что за нарушение субординации!
Бедняга Александров подавился очередными «коноплями» и стих.
– Рядовые приняли их за французов…
– Моих-то казаков, – Иловайский считал, что этого одного достаточно, чтобы продемонстрировать негодность «литовских» улан.
– И сбежали с поста! – не выдержал Александров. – Во главе с унтер-офицером.
Шурка сразу помрачнел. В его понимании унтер – душа армии – не мог трусить. Старый солдат. Не сдуру же его поставили над новобранцами.
Офицеры вокруг еще говорили и спорили, огрызались, наскакивали друг на друга. Доказывали.
– Почему вы не спросили пароля? – негодовал Подъямпольский. – Зачем ударили на нас, даже не окликнув.
– Хорошо еще, что ваши, удирая, закричали по-русски! – хорохорился Иловайский. – А то бы мы их на пики подняли!
– Наши пики покрепче ваших!
Пиками они будут меряться!
– Как наказали? – Резкий голос полковника заставил присутствующих замолчать.
– Моих? – задохнулся Иловайский.
– Я к вашим не лезу, – Бенкендорф поморщился и перевел взгляд на вновь прибывших.
– По десять палок каждому, – Подъямпольский попытался встать. – Не успели еще. На марше были.
– Отставить. – Александр Христофорович сам встал. – Унтер-офицера расстрелять. Солдат не трогать. Пусть присутствуют при казни. Поручик сделает сильное внушение рядовым об их должности и предупредит, что в другой раз будут расстреляны они сами.
В избе повисло молчание. Такой строгости пополам с явным попустительством гости не ожидали.
Александров, которому хозяйка только что принесла деревянную ложку, вертел ее в руках. Он был голоден и зачерпнул бы из общего чугунка, но теперь каша не лезла в рот.
