— Я всецело уважаю вас, герр Вайсман, в особенности ваши ценнейшие советы. Нельзя ли попросить раздобыть для меня экземпляр книги фюрера «Германия возрождается»? (в этой реальности книга Геринга заменяла написанную Гитлером «Майн Кампф»). Благодаря вам мы можем внимать речам доктора Геббельса каждый день. Но фюрер… — я произнёс последнее слово с придыханием и попытался изобразить на лице выражение истового фаната, — это же совсем иное дело!
— О! — брови фельдфебеля совершили невозможное: они одновременно сошлись над переносицей и встали домиком, — Теличко, ты хочешь прочесть биографию фюрера?
— Так точно, господин фельдфебель! Я, конечно, понимаю, что недостоин и сотой части мудрости рейхсканцлера. Но к чему-то же стоит стремиться? Почему не ровняться на лучшего среди арийцев?
— Хм. Петер…твоё стремление похвально. Что ж, да будет так: я принесу тебе один из своих экземпляров. Но будь аккуратен! А теперь не задерживай меня. Хайль! — и фельдфебель покинул отдел.
Семён, всё это время молча наблюдавший за нашей беседой, хмыкнул:
— Далеко пойдёшь, Теличко! — проходя мимо, он нарочито задел меня плечом, ещё раз хмыкнув.
— Осторожнее, Пётр, — ко мне подошёл один из писарей архива. Тот самый, что опрашивал меня сразу после прибытия с эшелоном. Он со своим напарником работали в соседней комнате, — теперь служи и оглядывайся. Родин конкурентов не любит. Он с Вайсманом уже больше года служит.
— Да ладно вам, мужики, — попытался я отмахнуться.
— Мужики в бараках гниют, Теличко, — голос писаря заледенел, — я же тебе дело советую: мы для них быдло, грязь под ногами. Держи себя в рамках.
— Учту, господин Труманис.
— То-то же, — холодно улыбнулся писарь, — давай поторопимся, сегодня наша очередь идти в баню. Она хоть и самодельная, но в местных условиях настоящее чудо! Цени! Это одна из немногих привилегий служащих администрации. Да, ещё ты должен постричься. Продолжать ходить нечёсаным чучелом — непорядок. Не дай бог, комендант заглянет. Ты новенький и в твои обязанности входит уборка парилки и растопка печи. Полицаи вечно оставляют за собой свинский бардак. И воду, курва, почти всю используют! Так что разберись и подготовь всё как должно. Где баня, узнаешь у охраны на выходе.
Я был уже обеспечен постоянно действующим пропуском с правом прохода по внутренней территории лагеря, но без выхода за ворота первого периметра ограждения и входа на второй этаж администрации, где располагались кабинеты коменданта, его заместителя и радиостанция. Писарям также был запрещён проход на территорию казарм охраны, в гараж и автомеханическую мастерскую, а также появляться на двух главных проходных лагеря.
Короче, мы оставались, по большому счёту, такими же военнопленными, лишь с некоторыми, хоть и значимыми привилегиями. С моей точки зрения, сами льготы действительно были довольно существенными: баланда «полицейского разлива», обмундирование, освобождение от тяжёлых работ, а теперь вот ещё и баня. Призадумаешься. Есть что терять…
Для оценки ситуации стоит попытаться внутренне погрузиться в психологическое состояние предательства, понять, чем «дышат» все эти фашистские прихлебатели. Инстинкт самосохранения? Страх? Что ж, это понятно. Месть и обида на советскую власть? Тоже объяснимо. Получается, раз можно понять, то и простить тоже? А вот и ловушка, братец. Привет из толерантного двадцать первого. Ну уж нет! Это не про нас. Да, дед? Моё внутреннее состояние при подобной постановке вопроса немедленно взорвалось вулканом. Да так, что пришлось прикрыть веки, чтобы по бешеному взгляду окружающие не догадались, что творится у меня внутри.
Интересно другое. Чем интересно вызвано участие ко мне Труманиса? Он единственный в администрации фольксдойче среди лагерников. Держится обычно особняком. Как оказался в лагере, рассказывать не любит. Так, отделывается дежурной фразочкой: «Хорошо, что не в концлагере!» Стоит повнимательнее присмотреться.
Баня оказалась отдельным небольшим неказистым бараком, дополнительно обшитым потемневшим и местами прогнившим войлоком и старой дырявой фанерой. Внутри была сложена каменка из обломков кирпичей, причём при кладке в ход неизвестный печник пустил даже речные булыжники. В самой парной могли едва развернуться 2–3 человека. Видимо, экономия места определялась невысокой производительностью печи. И всё же лагерный умелец из подручных материалов и вправду соорудил настоящее чудо.
Насчёт загаженности Труманис, конечно, преувеличил, но веником, скребком и тряпкой пришлось поработать на совесть. Да и с вёдрами к колодцу набегался до мельтешения в глазах. Короче, дедовщина во всей красе! Заканчивал работу уже под нетерпеливые взгляды новых коллег, переминавшихся у входа с чистым бельём под мышкой.
