Укомплектованы бригады, нас стало меньше. Не знаю, сколько человек уже забили бандюки, но догадываюсь, кто может стать следующим. Вон мужик с язвами на ногах, еле ходит, вот с опухшей после глубокого пореза правой рукой, эти двое, выискивающие любую возможность, чтобы лишний раз передохнуть. Как мы с Солдатом? Не всё в порядке. На последнем издыхании носки (а что стоило взять запасные?), порвались в клочья правые резиновые перчатки (поделил запасную пару, вывернув левую), протираются матерчатые. Рукав рубашки напарника держится на честном слове, мой синий халат лишился последней пуговицы и одной полы. Но мы работаем, обходимся без порезов, травм и опасного внимания надсмотрщиков. Похоже, я втянулся. Ноют мышцы, хочется есть и отдохнуть, но нет надломленности и слабости. В этот раз хмурый надсмотрщик указал места по сортировке мусора нам рядом, что-то буркнув под нос. На всякий случай отвечаю:
— Благодарю, законник.
Так, прошло нормально. Работаем. Сделав тринадцать контейнеров, я рискнул помочь другу ― у него было десять. На обед шли, почти разобрав по четырнадцать.
— Ну, и как тут наш вежливый зомбачок? Кисляй не обижает?
Доходит до меня с трудом: напротив стоит ухмыляющийся Боров. Взгляд назад ― у меня последний, Солдату ещё два. Кисляй? А, кличка хмурого.
— Здоровья, законник Боров. Всё нормально, благодарю. Позвольте, я закончу свою норму и помогу корешу.
— Давай, давай. Слыхал, как ты за кореша подписывался, путём. Мне ничего не нашел?
Лезу в карман, достаю мятую пачку.
— Сигареты не очень хорошие, законник Боров, сыроваты, поломаны.
— Мля, зомбачок, не гони. Всё путём. Давай, ныряй, доделывай, а я постою, чтобы тебя не обижали.
Странно, но сил вроде как чуток прибавилось. Когда добивали последний контейнер Солдата (хорошо ― никто не спешит ещё пару добавлять), скучающий Боров оживился.
— Срисуй, Зомбак, что бывает с борзыми, которые за базар не отвечают и без мозгов на пари подписываются.
Оп-па. А в ангар, подпихивая дубинками, вводят нашего знакомого. И место ему уже подготовлено ― контейнер на боку, пустые коробки ждут. С явным удовольствием, с презрительной и довольной ухмылкой на лице ждёт и Боров. Шило затравленно озирался, пытался упираться, что-то говорил. Не помогало.
— Канай, дохлятина, сортировка ждёт.
Вот процессия уже рядом.
— Кент! Ставлю жизнь!
— А поможет?
Кент, оказывается, уже стоит рядом с Боровом.
— Чем долг отдашь, Шило? Ты же пустой, — это Боров.
— Крутнусь, найду!
— Ну, и на кого ты ставишь?
— На него!
Черт. Палец ублюдка показывает на Солдата. Тварь уродская! Заслоняю друга спиной. Кент бесстрастно наблюдает.
— Обзовись, дохлятина, — это один из приведших Шило бандюков.
— Зомбак! Я Зомбак, законник.
Шило кривится, хочет что-то сказать.
— Что, Шило, очкуешь?
— Нет, похер, любого урою!
Кент снисходительно кивает, смотрит на меня.
— Кто ставит на Зомбака?
Секунды тишины.
— Я ставлю. И подписываюсь.
Боров.
— Мля, риск — благородное дело. И я ставлю, — это хмурый Кисляй.
— Принято. Боров, ты подписался, дохляк за тобой. Завтра в это же время.
Боров тянет за рукав. Уходя, оглядываюсь, вижу, как Кисляй перещелкивает последний кругляш растерянному Солдату и выталкивает его в проход. Всё, этот день братишка пережил.
Отгороженный угол ангара. Метра три на пять. Толстая стопа картонных листов и рваные тряпки для меня, топчан с подушкой и одеялом, удобный пластиковый стул для надсмотрщика. Они менялись: Боров, Кисляй, двое неизвестных, тоже поддержавших Борова. Вчера я сразу упал на картон ― надо спать, набираться сил. Разбудил Ложка. Ужин. Вот это здорово! Он же поднял и утром, с завтраком. Подремав ещё, я перед обедом начал разминаться, растирать мышцы. Хмуро наблюдавший Кисляй одобрительно хмыкнул, протянул дубинку.
— Мне можно драться дубинкой, законник Кисляй?
— А хули я её даю? Не тупи, Зомбак.
— Последний вопрос, законник. С чем будет Шило?
— Так же. Боров перетёр.
— Благодарю, законник.
Вспоминаю шаги, удары, тычки. Мда, кисти слабоваты. Но зато гибкость хорошая.
Подошел Боров с Ложкой. Обед.
— Здоровья, законник Боров. Здоровья, Ложка. Благодарю за еду, выживу ― буду должен.
— Во, мля, Ложка, вежливый зомбачок. Просто жаль, что его Шило уроет. Садись уж, жри, дохлятина.
Да, порция изрядная. И плавает что-то. Мясо?!
— Да, мля, решил тебя перед смертью порадовать, зажмуришься и не попробуешь. Крысятинка, чистая, молоденькая. Сам не каждый день такое хаваю.
Вот так. И никакого отвращения в организме. Нормальное мясцо, типа жёстковатой курицы, только дичиной отдает немного.
— Благодарю, законник. Только не очень понимаю: если ты, Боров, знаешь, что меня Шило уроет, зачем на меня ставил?
— Зачем? А хер его знает. Забодал Шило, отморозок дешевый. А ты дохлятина, но держишься человеком. Из стёртых поднялся. За кореша встал. Думаешь, я не заметил?
— Я понял. Как там мой друг, не видел, законник?
— Не ссы, путём твой кореш. Кэп за базар отвечает, в его команде кантуется. Дожирай, передохни, да пару ударов покажу, мля, может, Шило порадуешь.
Удивительно, но опять вздремнулось. Всё-таки молодость — великое дело. Так, что покажет Боров?
