– Я же говорю, совершенно чужой. Как он туда попал, вопрос, конечно. Илонка думает, что забыла запереть дверь. Ночью была гроза, и ее бойфренд съехал с вещичками. Она с утра в расстроенных чувствах, может, и забыла.
– Что значит съехал? – спросил Добродеев. – Насовсем?
– Похоже, насовсем. Бросил. Илонка сама виновата! С мужиками надо потверже, а она так и вилась вокруг, так и вилась, в рот заглядывала. Хорошая девка, а с мужиками хронически не везет. На моей памяти уже четвертый сбегает. Я с ее бабушкой дружила, Анечкой, хорошая была женщина, царствие ей небесное. Учительница музыки. И Елену знала, Анечкину маму. Та художницей была. Анечка очень за внучку переживала, бесхарактерная, говорит, привязчивая, душу готова отдать любому проходимцу. Так оно и есть. – Мария Августовна помолчала немного и приказала: – Леша, наливай!
Добродеев налил, и они выпили. Мария Августовна отставила бокал и внимательно посмотрела на Монаха.
– Ты женат?
– Холостой! – вылез Добродеев. – Никак не обженим!
– Ага. Надо свести тебя с Илонкой, вдруг сладится. Она красотка у нас. Куколка! Просто загляденье.
– Нам бы с ней поговорить, – сказал Монах.
– Поговорите. А ты правда экстрасенс? Думаешь, почувствуешь что-нибудь? Может, его душа еще там. Я Илонке говорю, ты бы к подруге на время, нехорошо в доме, где было убийство. Или ко мне. На девять дней хотя бы.
– Может, почувствую, – заскромничал Монах. – Никогда не знаешь заранее.
– Так она дома или у подруги? – спросил Добродеев.
Мария Августовна задумалась.
– Не знаю. Сколько сейчас? Шесть? Она скоро с работы пойдет, вот и посмотрим. Я пока еще винца принесу. С конфетами! Если придет, мы ее не пропустим, отсюда всю улицу видно.
…Илона появилась около семи. Мария Августовна закричала:
– Илонка! Иди к нам!
Девушка оглянулась и застыла нерешительно, рассматривая незнакомых людей.
– Иди сюда! – снова закричала Мария Августовна, замахав руками. – Не бойся, это свои.
Скажи мне, чертежник пустыни,
Арабских песков геометр,
Ужели безудержность линий
Сильнее, чем дующий ветр?
…
«Мираж, – сказал Володя. – Я уже два дня вижу город. Глинобитные стены, к ним приближается неторопливый караван, громадные тюки на боках верблюдов, они идут, раскачиваясь…»
«А башню с зубцами?» – спросила я.
«Башню тоже, – ответил он. – Меж зубцов стражники, всматриваются в пески, ожидая набега кочевников. Если заметят, бьют в громадные бронзовые диски и дуют в боевые карнаи – поднимают тревогу. Тогда медленно затворятся тяжелые ворота и отсекут город от мира». Володя смотрел на меня, улыбаясь, и я не поняла, шутит он или правда видит…
…Снова громадные кости… Мамонтов? Черные, отполированные за миллионы лет песком и ветром до зеркального блеска. Получается, здесь когда-то была жизнь. Что же случилось? Ушла вода, а с ней жизнь. Только и всего. Где вода, там жизнь. Мы тоже из воды…
…Здесь и там попадаются широкие плоские рвы, похожие на высохшие русла рек, а на поверхность из песка выходят россыпи круглой белой гальки, издали напоминающей выбеленные временем и солнцем маленькие человеческие черепа. И снова кости исполинских животных и окаменевшие стволы деревьев… Это чужой мир, живой когда-то, а сейчас мертвый, навсегда застывший в остановившемся времени. Кости и окаменевшие деревья пребудут здесь вечно, до скончания мира…
Мне хотелось кричать от тоски и отчаяния! Песок скрипел на зубах, ветер свистел в барханах – насколько хватало глаз был один песок! Враждебный и чуждый человеку, он казался живым – тек и шевелился в палящем и страшном мареве…
…Новый день. Ни облегчения, ни дуновения ветерка. Густой душный жар шел от песков. Господи, думала я, дай дождя! Если здесь когда-то была жизнь, то шел дождь. Дай, Господи, хоть каплю! Неужели эта проклятая кем-то земля выбрала весь полагающийся запас влаги? Я молила о дожде, шагая вперед, как неживая механическая высохшая до костей кукла. У меня больше не было сил…
На двенадцатый день пути мы достигли Мертвого города. Наверное, это был он, Мертвый город. Андрей был уверен – это Маргуш. Он сказал, что чувствует под ногами его мостовые и стены.
Город? Это город? Только больная фантазия нашего лидера могла увидеть здесь город. Страшные, почерневшие от солнца, с воспаленными сухими глазами, мы смотрели на бесконечные барханы. Я представляла себе это иначе. Остатки крепости, стен, хоть что-то, что говорило бы о присутствии человека. Ничего!
Андрей сказал: «Четыре тысячи лет! Вы представляете себе эту седую древность! Или все пять! Неудивительно, что ничего нет…» Он был счастлив. А у меня в ушах журчал родник, а перед глазами стояли заросли сочной цветущей бузины, я чувствовала ее запах, и у меня кружилась голова.
