Без прощального письма полностью

– «Я отложил пожелтевшую тетрадь, дневник роковой экспедиции… Некоторое время мы сидели молча. Потом она протянула мне продолговатый металлический прямоугольник длиной около пяти сантиметров, шириной и высотой около сантиметра. Он был удивительно легкий, золотистого цвета, не похожий ни на один известный мне металл, теплый на ощупь. Я готов был поклясться, что это какая-то разновидность пластмассы, если бы не ощущение седой древности, которым веяло от этого странного предмета». – Он прервал чтение и взглянул на Добродеева: – Ты написал бы лучше, Лео. Однако не будем отвлекаться на стиль. Итак, продолжаю: «На прямоугольник были нанесены знаки и рисунки, напоминающие пиктографическое письмо. Я взял лупу и стал рассматривать рисунки самым тщательным образом. Мне показалось, я различил фигурки человека, собаки, птицы и змеи. Кроме этого там были еще геометрические знаки: кружок, овал, треугольник и квадрат. И отдельные значки наподобие букв – мне показалось, я узнал знакомое созвездие. Я взглянул на нее. Ее лицо оставалось в тени. Мне показалось, она не хочет, чтобы я видел ее лицо, на котором мелькали воспоминания. Вдруг я увидел, как предмет стал пульсировать слабым голубым светом и по нему побежали голубые искорки…»

И так далее. Лирика. Если помнишь, Илона описала прабабушкин медальон примерно так же: прямоугольник длиной около пяти сантиметров, неширокий, похожий на обыкновенный брусок металла.

– О каком созвездии речь?

– Понятия не имею. На совести автора. Возможно, художественный свист, для колорита. Сам знаешь.

– А пульсация с искрами?

Монах пожал плечами.

– Найдем и посмотрим. Он должен открываться.

– Почему?

– Потому что похож на коробочку. Это не столько украшение, сколько футляр для чего-то.

– Там еще про дневник… Может, Рудин искал в музее другие публикации Мищенко или дневник экспедиции?

– Все может быть, Лео. Мир вокруг нас подвижен, течет, заворачивается вихрями, петляет и создает фантасмагорические комбинации возможностей и вероятностей. Какие-то реализуются, какие-то нет. Одно можно сказать с уверенностью: дневник был, экспедиция была, артефакт был. Елена Успенская тоже была. Кстати, неплохо бы возложить цветы на ее могилу. Насчет Маргуша не уверен. Они нашли что-то, но был ли это Маргуш… – Монах развел руками. – Кроме того, хотелось бы побывать в квартире Рудина. Подозреваю, он мог припрятать кое-что ценное от друзей и подельников. У меня почему-то создалось впечатление, что они не особенно доверяли друг другу.

– Да уж! – фыркнул Добродеев.

– Адрес надо поискать в реестре недвижимости. Надеюсь, он оформил наследство. Потом покопаемся на чердаке у Илоны. Но сначала картина. Звони служивому, Лео. Сейчас мы его приложим… хромой ногой! – Монах захохотал…

– Ты что, выпила? – Мотя демонстративно принюхался.

Он неодобрительно смотрел на Доротею поверх очков. Голова у Доротеи шла кругом после двух бокалов красного и признательного разговора с Илоной, а потому неодобрительный взгляд Моти подействовал на нее как вожжа на лошадь… так, кажется? Тоже мне моралист, раздраженно подумала Доротея. Видала я тебя в белых тапочках. Картошку фри ему! Котлету! И никакой благодарности. Ну, Мотя, погоди!

– С кем, интересно? – продолжал Мотя. – И по какому поводу? И почему в рабочее время?

– Не ваше дело, Матвей Ильич! – отчеканила Доротея. – Я в ваши дела не суюсь, не суйтесь в мои. Учите свою жену, когда пить.

Доротея понимала, что замечание про жену вполне дурацкое, и вообще надо бы заткнуться, виновата ведь, и грубить не надо, но остановиться не могла.

Мотя рассматривал ее, и выражение лица у него было странное. Он снял очки, протер замшевой тряпочкой, снова надел и сказал:

– Она не пьет.

– Кто не пьет? – не поняла Доротея.

– Моя жена.

– Мне наплевать, пьет она или не пьет! – взвилась Доротея, готовая разрыдаться.

– Идите работайте, – сказал Мотя.

– Я плохо себя чувствую, – возмутилась Доротея. – Я иду домой.