— За проступок, конечно.
— Какой проступок? — Он убирает палец и толкается в меня членом. У него не такой уж и толстый, если сравнивать с Ки-Таро, но сейчас мне и этого кажется много.
— Какая разница? — Я кусаю губы и вжимаю лоб в холодный бетон.
— Мицуру…
— Ну ладно, попался за мастурбацией, — выдумываю я.
Причина должна быть веской, должна стоить шлепков и быть достаточно пошлой, чтобы подзадорить Такаши. Хотя, если подумать, кто бы стал шлёпать взрослого парня за подобные пустяки? Такаши такой глупый…
— Мастурбацией? — восклицает он, и я чувствую, что он начинает думать об этом, потому что член откликается на его мысли и наполняет меня своей пульсацией.
— Ага. — Я разжимаю пальцы, и ягодицы плюхаются обратно, зажимая ту часть ствола, что ещё не вошла в меня.
Такаши стонет и хватает меня за попу, проделывая с ней почти то же самое, что утром делал Ки-Таро: мнёт, массирует, раздвигает, и всё это сопровождается непрерывным движением его пениса, ритмично исследующего меня изнутри. Я позволяю себе застонать, немного сдвигаю колени, чтобы выставить попу вперёд. Это помогает, и теперь его ляжки стукаются о мои бёдра, и по моему заду бегут мурашки, взбираясь на позвоночник и добираясь до самого подбородка. Я стискиваю зубы, царапаю ногтями бетонную стену и сквозь зубы говорю какие-нибудь непристойности. Такаши это заводит (да и меня тоже), и тогда он особенно хорошо трахается, загоняя в меня член так глубоко, что я чувствую, как его мошонка вминается в мою и потом отлетает обратно. К этому моменту мы уже плохо себя контролируем: я вскрикиваю, не стыдясь того, что звуки моего голоса эхом отдаются между стенами; Такаши рычит что-то, всё грубее лапая меня за ягодицы, и насаживает меня так, что я едва ли не подскакиваю. После этого процесс можно считать завершённым, Такаши кончает через пару минут, хрипло констатируя:
— Кончаю! Я кончаю…
Почему-то он считает, что непременно должен это сказать, как будто я и сам не догадаюсь. Его член вздрагивает и трётся внутри меня ещё какое-то время, пока хриплое бормотание парня не становится совершенно бессвязным, и отчётливо слышится лишь последнее слово:
— Всё, кончил…
Я стою, уткнувшись лицом в руку, и, переводя дыхание, жду, когда Такаши придёт в себя и разожмёт ладони. Они до сих пор на моих ягодицах, так что следов там точно прибавилось. Наконец Такаши подаётся назад, откидывается спиной на вторую стену, сдирает презерватив и наблюдает, как тычется в разные стороны, прячась от его ладони, торчащий палкой член. Я оборачиваюсь и по стенке сползаю вниз, на корточки, чтобы перевести дух, охладить сквозняком горящий зад и вообще отойти от секса.
Такаши — эгоист, он никогда не думает ни о ком, кроме себя. Он никогда не спрашивает, было ли мне больно, понравилось ли мне, и вообще не задумывается, что я ещё ни разу не кончал во время секса с ним. Меня это, впрочем, не расстраивает. Мне просто нравится нарушать правила (а секс на территории академии, думаю, точно не вписывается в устав, хотя там ничего подобного, конечно, не упомянуто). А уж как заводят мысли о том, что мы такими вещами занимались прямо у всех под носом!
Мы натягиваем штаны, избавляемся от малейших следов (капли пота, к примеру), перепроверяем всё ещё раз и возвращаемся, предварительно спрятав использованный презерватив в дырку в фундаменте.
И снова лекции, бессмысленные разговоры на переменах и такой долгожданный звонок.
Если в этот день есть заседание студенческого совета, то я должен там присутствовать, если нет — иду на факультатив. По пятницам я занимаюсь в художественном классе, по средам у меня музыка, во вторник занятия по экономике. Каждый из них оплачивается отдельно и не является обязательным, но так уж принято, что студенты должны посещать дополнительные курсы.
Сегодня четверг, самый незанятый день в моей неделе, так что я смело могу отправляться домой. Я переобуваюсь, отмечаюсь у вахтёра и иду на улицу вместе с другими студентами. За некоторыми приезжают родители, но такие случаи редки. В основном их забирают шофёры.
Я окидываю улицу взглядом. Сугуру ещё нет, мне приходится поставить портфель на скамейку и сесть его дожидаться. А может быть, он стоит за углом и потихоньку наблюдает за моим недовольством какое-то время, а потом уже садится в машину, которую остановил где-нибудь поблизости, и подъезжает ко мне. Я бы не удивился, это вполне в его духе.
Иногда приходится разговаривать с кем-нибудь из студентов, если они тоже сидят на скамейке. Возможность похвастаться или утереть другим нос — вот что такое эти разговоры на самом деле.
— Мы устраиваем в будущем месяце приём на полторы тысячи приглашённых… разумеется, из высшего общества…
— Когда мы были в ресторане… в том самом, где в прошлом месяце обедал сам министр…
Я тоже включаюсь в игру:
— Сегодня я взял с собой… посмотрим, сколько…
