Без воды полностью

Роб и Джози… Нет, никак не подходят! Зуб даю, бабушка все знала. Она вечно где-то поблизости от Джози толчется. Все подслушивает, что там Джози скажет, и даже особенно не притворяется. Спорим, она все знала? А может, даже и налетела на них ночью где-нибудь в коридоре – это ведь очень даже возможно, знаешь ли. Особенно если учесть, что наша бабушка повсюду шныряет.

Не начинай.

Но это действительно так.

Если бы я была прикована к инвалидному креслу и обо мне подозревали нечто подобное, я бы до последнего вздоха доказывала всему дому то, что мне известно.

А скажи, теперь, когда ты уже чуточку привыкла, тебе их любовь не кажется довольно романтичной?

Ни чуточки.

Нет, по-моему, в этом что-то есть. Двое молодых людей слились в объятиях в старом доме после того, как довольно долго лишь поглядывали друг на друга поверх мисок с овсянкой или во время рубки дров.

А с Доланом как теперь быть?

Ох, Долан, если узнает, запросто весь дом на куски разнесет. Хотя, может, под конец он все же смирится и вместе со всеми будет радоваться их счастью.

Радоваться их счастью? Интересно, знает ли эта дурочка Джози, сколько таких «невест» у Роба уже было? И куда они все потом подевались?

Да уж, их было немало.

И знает ли она, как его «уважают» городские шлюхи? Причем из обоих борделей.

Папа тоже вряд ли был святым, когда ты с ним познакомилась.

Ивлин. Ты не имеешь права так говорить.

Но я всего лишь правду сказала. И кто знает, может, у них это навсегда?

Навсегда? С Робом? Смешно.

Часть 7

Хила

Если ты когда-нибудь придешь в отчаяние, Берк, поняв, в каком затруднительном положении мы с тобой оказались, соберись с силами и вспомни: ты входишь в число тех сорока душ, которым довелось совершить путешествие по суше и по морю от Леванта до Тихого океана. Ты отмахал две тысячи миль через безводные пустыни, а когда твои сородичи – лошадь и мул – совсем охромели на каменистой тропе в этих безжизненных местах и лишь жалобно причитали при виде пустых бочонков для воды, ты молча шел вперед.

А ведь когда мы оторвались от каравана и ринулись на север, ты вряд ли представлял себе, какие чудеса мы увидим. Ты стоял на берегах могучей реки Плат, где индейцы сиу из племени Красное облако собирались на переговоры, завершившиеся их окончательным разорением и гибелью; там тогда пасся табун в две тысячи голов, и крепкие индейские лошадки под корень выели в прерии всю траву до самой опушки леса. Ты не раз видел, как горбатые юкки словно подбирают подол своих колючих юбок, надеясь спастись от наступающей пыльной бури. А когда ветер стихал и мы, отряхиваясь, выбирались из очередного убежища, оказывалось, что прежние ряды деревьев нарушены и даже сам горизонт словно принадлежит какой-то другой планете. Ты не раз стоял на краю утесов, сплошь заросших молодыми, но уже опаленными бурей деревцами, и земля там была покрыта оспинами странных испарений, похожих на те белые комья, какими плюешься ты и другие самцы верблюдов, и казалось, будто земля тоже дышит и отплевывается. Доводилось тебе проходить и по самой кромке пропасти со стенами цвета желчи, сверху донизу пронизанными лентами рудных жил, а внизу с ревом несся какой-нибудь безымянный поток, покрытый хлопьями белой пены. Ты тянул тяжелые повозки и с бочками, и с бревнами, и с автоматами Гатлинга. Ты возил шпалы для железнодорожных строителей и уголь из шахт, буйволиные туши, добытые ciboleros^[52], и соль для торговцев солью.