— Тогда ты поступаешь глупо, Робин. Боль никому не приносит пользы — ни тебе, ни мне, ни твоему Богу. Пожалуйста, разреши помочь тебе хоть немного. Ну, пожалуйста, а?
Я не должен, сказал себе Закариас. Поступить так — значит, нарушить заповедь. Его тело является храмом, который нужно поддерживать в чистоте, не допуская в него такие вещи. Но храм уже рухнул. Больше всего Закариас боялся внутреннего кровотечения, Сможет ли его тело исцелить себя? Должно, и при обстоятельствах, даже только приближающихся к нормальным, оно без труда осуществило было это, но сейчас он понимал, что его физическое состояние ужасно, травма спины так и не прошла, и вот теперь сломанные ребра... Боль стала его постоянным спутником, она помешает сопротивляться при допросе, и потому ему придётся отдать чему-то предпочтение — религии или долгу противостоять вопросам. Теперь все вокруг казалось не таким ясным. Может быть, ослабив боль, он ускорит своё выздоровление и облегчит выполнение своего долга. Итак, как же ему поступить? Этот простой вопрос казался сейчас более запутанным, и его взгляд устремился на металлическую фляжку. Внутри неё скрывалось облегчение. Не такое уж большое, но все-таки облегчение, а ему требовалось облегчение, чтобы держать себя в руках.
Гришанов отвинтил крышку.
— Ты катаешься на лыжах, Робин?
Закариаса удивил этот вопрос.
— Да, научился ещё мальчишкой.
— По равнине?
Американец покачал головой.
— Нет, я катаюсь на горных лыжах.
— Хороший снег на горах Уасач? Я имею в виду для лыж.
Робин улыбнулся вспоминая.
— Очень хороший, Коля. Там у нас сухой снег. Пушистый, почти как очень мелкий песок.
— А-а, это самый лучший снег. На, выпей. — Он передал фляжку американцу.
Сделаю один глоток, подумал Закариас. Чтобы хоть чуть снять боль. Он отпил из фляжки. Пусть она немного стихнет, тогда я смогу контролировать свои действия.
Гришанов наблюдал за тем, как американец пил, увидел, как заслезились его глаза, надеясь, что тот не начнёт кашлять — у него тогда может усилиться кровотечение. Это была хорошая водка, полученная им из посольского магазина в Ханое, единственный продукт, в котором его страна никогда не испытывала недостатка и которого всегда было достаточно в посольстве. Лучший сорт «бумажной» водки, действительно приправленной старой бумагой, любимой водки Гришанова — американец вряд ли заметит это, да и сам он, по правде говоря, переставал замечать после третьего или четвёртого стакана.
— Ты — хороший лыжник, Робин?
Закариас почувствовал, как тепло охватывает все тело и расслабляет его. Боль уменьшилась, он даже почувствовал некоторый прилив сил, и если этому русскому хочется поговорить о катании на лыжах — ну что ж, это не причинит особого вреда, верно?
— Я катался на самых крутых склонах, доступных только профессионалам, — с удовольствием произнёс Робин. — Начал ещё ребёнком. Помнится, мне было лет пять, когда отец впервые поставил меня на лыжи.
— Твой отец тоже был лётчиком?
— Нет, адвокатом, — покачал головой американец.
— А вот мой отец — профессор истории в Московском государственном университете. У нас есть дача, и зимой, когда я был маленьким, катался на лыжах в лесу. Мне так нравилась тишина. Все, что слышно, это — как это вы говорите, шорох? Да, шорох лыж по снегу. И ничего больше. Подобно одеялу на всей земле, ни малейшего шума, одна тишина.
— Если встанешь рано, горы тоже бывают такими. Нужно выбрать хороший день, после того как кончится снегопад и почти нет ветра.
Гришанов улыбнулся.
— Вроде полётов, верно? Летишь в одноместном самолёте, солнечный день, в небе отдельные белые облачка. — Он наклонился вперёд с хитрым выражением на лице. — Скажи мне, тебе приходило в голову на несколько минут выключить радио, для того чтобы остаться в одиночестве?
— Вам это разрешают? — спросил Закариас.
Гришанов усмехнулся и покачал головой:
— Нет, но я все равно так поступаю.
— Молодец, — отозвался Робин, улыбаясь собственным воспоминаниям. Он вспомнил про один послеполуденный полет, когда он летел с базы ВВС в Маунтин-Хоум, это было февральским днём шестьдесят четвёртого.
— Так, наверно, чувствует себя Бог, правда? Летишь один. Можешь не замечать рёва двигателя. Для меня все посторонние шумы исчезают через несколько минут. И у тебя так же?
— Да, если твой шлем хорошо подогнан.
— Это и есть настоящая причина, по которой я люблю летать, — солгал Гришанов. — Вся остальная чепуха, канцелярская работа, лекции, ремонтно-профилактические занятия — это цена, которую я плачу за полёты. Как это увлекательно, лететь одному в синеве, подобно мальчишке, катающемуся на лыжах в лесу, — только ещё лучше. В ясный солнечный день сверху открывается такая дивная панорама. — Он снова вручил фляжку Закариасу. — Как ты думаешь, эти маленькие дикари способны понять такое?
— Вряд ли. — На мгновение американец заколебался. Ну что ж, он уже выпил пару глотков. Ещё немного водки не причинит вреда, верно? Закариас поднёс фляжку к губам.
