Реймонд Браун был мастером в третьем мартеновском цехе сталелитейной компании Джоунса и Лафлина и теперь думал только о работе. Его дом находился на Данливи-стрит, на одном из крутых склонов окружающих город гор. Это был стоящий отдельно каркасный дом, построенный в начале века, со стенами, обшитыми досками, которые ему приходилось красить каждые два или три года в зависимости от суровости зимних ветров, устремляющихся вниз вдоль долины Мононгахела, Он предпочитал работать в ночную смену, потому что по ночам дом казался ему особенно пустым. Ему больше не доводилось слышать голос своей жены, бывать с сыном на матчах Малой бейсбольной лиги или играть с ним в неприкосновенности крошечного двора, резко уходящего от дома вниз, беспокоиться о свиданиях дочери по уик-эндам.
Он пытался, сделал все, что мог сделать мужчина, но было уже слишком поздно — как это обычно и происходит. И справиться с этим оказалось уже не под силу. Его жена, когда обнаружили опухоль, все ещё была молодой привлекательной тридцатишестилетней женщиной, его лучшим и самым близким другом. Он поддерживал её, как мог, после хирургической операции, но появилась вторая опухоль, последовала ещё одна операция, химиотерапия, а потом соскальзывание вниз, причём до самого конца ему приходилось проявлять ради неё силу. Это был бы сокрушительный удар для любого человека, но тут же последовал другой. Его единственный сын, Дейвид, был призван на военную службу, его послали во Вьетнам, и через две недели он был убит в какой-то безымянной долине. Поддержка товарищей по работе, то, как все они явились на похороны Дейви, не предотвратили неизбежного — Браун начал пить, отчаянно пытаясь сохранить то последнее, что у него осталось. Дорис тоже испытывала горе, Браун не понимал и даже не догадывался об этом. Когда она однажды поздно вечером вернулась домой в помятом и расстёгнутом платье, он жестоко обругал её, с ненавистью обрушившись на девушку. Даже сейчас он помнил каждое слово и глухой звук захлопнувшейся за ней двери.
Уже на следующий день он понял, что натворил, со слезами на глазах поехал в полицию, унижался перед людьми, понимание и сочувствие которых никогда не ценил, отчаянно пытаясь вернуть обратно свою маленькую девочку, мысленно умоляя её о прощении, зная, что себе он никогда этого не простит. Но Дорис исчезла. Полиция сделала все, что было в её силах, но этого оказалось мало, и усилия были тщетными. Затем в течение двух лет Браун не отрывался от бутылки до тех пор, пока двое товарищей по работе, набравшись храбрости и решимости вторгнуться в его личный мир, не отвели его в сторонку и не поговорили с ним как друзья. Священник местного прихода стал постоянным гостем в этом заброшенном доме. Реймонд Браун отвыкал от спиртного — он все ещё пил, но намного меньше прежнего, и старался покончить с этим совсем. Все-таки он оставался мужчиной и понимал, что ему необходимо по мере сил достойно справиться с одиночеством, хотя знал, что достоинство одинокого человека не имеет особой цены, но больше у него ничего не осталось. Помогали ему и молитвы, пусть немного — в постоянно повторяющихся словах он находил облегчение, хотя ему не снились счастливые дни, прожитые с семьёй в этом самом доме. Он ворочался и метался в постели, потный от жары, и в это мгновение зазвонил телефон.
— Алло?
— Это Реймонд Браун?
— Да. С кем я говорю? — спросил он, не открывая глаз.
— Меня зовут Сара Розен. Я врач в Балтиморе, работаю в больнице Джонса Хопкинса.
— Слушаю вас. — Тон её голоса заставил Брауна открыть глаза. Он уставился на потолок, пустое белое пространство которого так походило на пустоту и однообразие его жизни. И тут он почувствовал страх. Почему ему звонит врач из Балтимора? Его мозг стремительно мчался к последнему кошмару, когда голос продолжил:
— У меня здесь есть кое-кто, кто очень хочет поговорить с вами, мистер Браун.
— Что? — Затем он услышал приглушенные звуки, которые вполне могли оказаться помехами на телефонной линии, но на самом деле были чем-то другим.
— Нет, я не могу.
— Но ведь ты ничего не потеряешь, милочка, — сказала Сара, передавая девушке телефонную трубку. — Он — твой отец. Доверься ему.
Дорис взяла трубку, держа её обеими руками у самого лица, и нерешительно прошептала:
— Папа?
Через сотни миль это слово, произнесённое шёпотом, прозвучало ясно и отчётливо, словно звон церковного колокола. Ему пришлось сделать три глубоких вдоха, прежде чем он смог ответить, и его ответ походил на рыдание.
— Дор?
— Да. Папа, я так виновата перед тобой.
— С тобой все в порядке, бэби?
— Да, папа, со мной все в полном порядке. — И каким невероятным ни казалось это заявление, оно не было ложью.
— Где ты сейчас?
— Подожди минутку. — И в трубке послышался другой голос:
— Мистер Браун, это говорит доктор Розен.
— Но она у вас?
— Да, мистер Браун, ваша дочь здесь. Мы лечили её в течение недели. Она все ещё больна, но выздоравливает. Вы меня понимаете? Она выздоравливает.
