Той же ночью ему приснился сон. Ему было лет восемь. Он стоял на опустевшей платформе, глядя из-под руки туда, где исчезал вагон последней электрички. Он кого-то встречал, – кажется, отца, но тот почему-то не приехал. Над головой пронеслась стая стрижей, вильнула к неширокой извилистой реке. Тут же, на платформе под табличкой «Гуляй-Лето», деловито курлыкали голуби. Он порылся в карманах длинной холщовой рубахи, надеясь найти в них хоть пару семечек, но там были лишь несколько мелких советских монет. Вздохнув, он спустился с платформы и босо пошлепал по тропе через лесок. Там, в овраге, где бежал к реке звонкий ручеек, пил воду его рыжий конь.
– Хватит, Рубин, простудишься. – Хлопнув коня по крупу, Егор ухватился за подпругу, вставил ногу в стремя, ловко запрыгнул в седло.
– Но, пошел, домой пора! – слегка стегнул поводом по шее.
Конь всхрапнул, попятился, легко вынес его на невысокий песчаный бережок. Заржал испуганно, и, тряхнув жесткой розоватой гривой, рванул к дому.
Краем глаза Егор увидел, как из ближайшего дымчато-синего перелеска серой молнией несется наперерез огромный волк. И хотя он был еще далеко, Егор почувствовал, как от ужаса зашевелились на голове волосы.
– Давай! Давай! – он пришпорил коня, слился с ним в единое целое.
Конь быстро пролетел луг и выскочил на старую мощеную дорогу. Ее давным-давно построили монахи, и вела она к заброшенному монастырю, который то и дело маячил на горизонте безгласой разрушенной колокольней. Егору нужно было добраться до развилки, а затем повернуть вправо, – к селу, где жили его дед и бабушка.
Он оглянулся. Осторожно свесившись, глянул вниз, – туда, где высекали из камней желтые искры конские копыта. Ни слева, ни справа никого не было.
«Нет? Привиделось? Мало что бывает?»
Но вот конь захрипел, закатывая глаза и отводя голову в сторону, затем шарахнулся к другой обочине. Егор – нет, не понял, скорее почувствовал, что волк все это время был где-то сзади, оценивая жертву, решая что-то в своей лихой волчьей голове. Так и есть. Теперь он бежал, не таясь, совсем рядом с Егором. Налитые кровью глаза его неотрывно смотрели на конскую шею. Егор машинально сунул руку в карман рубахи, вытащив оттуда мелочь, перехватил поводья и снова вцепился в шею коня. Волк рванул чуть быстрее, вновь тесня коня к обочине, стал будто ниже, весь подобрался, не теряя скорости, и, вытянувшись струной, прыгнул, целясь коню в самый верх шеи. Но за миг до того Егор швырнул в него мелочь, попав прямо в пасть… Тот щелкнул зубами на миг раньше, упал на спину, и тут же отлетел, как мешок, от удара копыта. Взвизгнул жалобно, покатился по дороге, похромал прочь…
Наконец, впереди показались долгожданные домики.
Егор облегченно вздохнул, натянул поводья, спрыгнул с коня, успокаивающе погладив его по жесткой красной гриве.
– Молодец, Рубин, молодчина!
И – вдруг что-то почувствовал, обернулся, и – обомлел. Там, за старым монастырем, где грудились серо-белые громады облаков, ехал всадник в высоком остроконечном шлеме. Его сияющие доспехи были прикрыты переливающимся синим плащом. Белый конь, увязающий по колено в облаках, покорно шел туда, где уже искало свою могилу умирающее солнце. Вдруг всадник остановился, снял шлем и медленно повернул голову.
«Владыка мира!» – Егор на миг ощутил, что сейчас встретит его властный могучий взгляд, и он уничтожит, испепелит его. Не со зла, и не из-за всеохватывающей власти, а из-за того, что он, Егор, не будучи равным,
Он зажмурился, присел на корточки, стал маленьким, меньше травы, меньше зерна, притаился. И вдруг на разрушенной колокольне ударил колокол.
– Откуда там колокол? – Он, наконец, решился открыть глаза. Всадника уже не было, лишь алела в закатных лучах серебряная трава.
Он взял коня под уздцы и пошел к дому. Вокруг стояла вечерняя тишина, которой устало радуется все живое. У двери на бревне сидел его дед и чистил ордена.
– Деда! – Егор, не чувствуя ног, побежал к нему, уткнулся в гимнастерку. Ему казалось, что он не видел деда дольше жизни, – что-то важное произошло перед их последним расставанием. Что-то, чего он не помнил.
От гимнастерки пахло табаком и позабытым дедовым одеколоном.
– Деда, ты ведь не умрешь?
– Уже не умру! – хитро усмехнулся дед, погладил его по голове.
– Деда, а нас чуть волк не съел.
– Ну, значит, долго жить будешь.
Из дома доносилось тихое пение колыбельной.
– Дедушка, а можно мне домой? Я хочу бабушку посмотреть. Я ее совсем не помню.
– Нет, Егорка, тебе нельзя, а то папу разбудишь. Он только родился, совсем маленький. А как умрешь, тогда и приходи. У нас тут хорошо. Сухари есть, пыжи есть, сено. Всего вдоволь.
– А Ванька тут есть?
– Если умер, то где-то есть.
– Дедушка, а если ты умер, то зачем тебе ордена?
Дед улыбнулся, его глаза увлажнились.
