С интервалом в десяток секунд рядом возникли Гавгамел, от него пахнуло жаром, отдувающийся Южанин на своем неизменном диване, Тартарин и Ламмер.
Чуть позже из пространства вышел, высоко задирая ноги, словно перешагивая незримый для нас палисадник, Казуальник, сообщил мрачно:
– Остальных ждать не стоит. Говорят, зачем такая спешка? Нужно было предупредить заранее, составить план, обсудить…
Гавгамел рыкнул:
– Да мы и сами почти такие!.. Шеф?
– Быстро сингуляры шагают, – сказал я.
Ламмер сказал ликующе:
– Пушкина воскресим прямо во Дворце Воскрешений?..
– Почему Пушкина, – сказал Гавгамел, – есть кандидатуры…
Ламмер прервал:
– А чтобы реабилитироваться!.. Довести до конца. Кто сказал, что с Пушкиным облажались? Ничего подобного! Со второй попытки всё будет в ажуре!.. На этот раз он настоящий, никаких бесчинств и противоправных нарушений не допустим, как бы Гавгамел ни хрюкал, он поэзию не любит…
Гавгамел поморщился.
– Да хоть и Пушкина. Понимаю, у всех эта заноза, хочется выдернуть, чтоб не зудело. Но ретроказуальность в руках сингуляров, ребята. И нам не передадут и краешек.
– Свиньи, – сказал Тартарин со злостью. – Мы все равны!.. И нечего что-то захапывать только для себя. Неравенство в обществе – зло. И порок.
Ламмер с философским видом сдвинул плечами.
– Мир не меняется, Володя. Всегда были богатые и бедные, богатым было доступно то, что недоступно бедным. Теперь вот мы и сингуляры. Нам тоже всё доступно! Только – ха-ха! – для этого сперва нужно стать богатыми.
Казуальник сказал с великим отвращением:
– Нет уж, не для того мы… Всё человечество жило мечтой о счастье, а счастье – это жить в радость, в удовольствие, наслаждение. Как сказал великий Платон, счастье в современном гедонизме, а это великое достижение… Сингулярам оно недоступно.
– Счастье? – уточнил Ламмер ласково-коварным тоном.
– Гедонизм, – сказал Казуальник повышенным голосом. – Гедонизм – это богатство чувств!.. Сингулярам при всей их умности гедонизм может быть недоступен из-за недостатка понимания. А вот нам да!
– Южанин тебя поддержит, – сказал Тартарин. – Шеф?
Я кивнул в сторону Дворца Воскрешений.
– Сейчас всё решим. Думаю, процедура та же самая. Мы желаем получить настоящего Пушкина, а это значит, мы его получим. Искусственный интеллект предпочитает идти по проторенной, творческие выверты ему неведомы, к счастью…
Южанин всё-таки слез с дивана, довольный и счастливый, пошёл рядом, переваливаясь с боку на бок, как большая откормленная утка, сказал жирным голосом:
– Мои уже копаются в огороде!.. Не Пушкины, чай, я их без всяких церемоний и фанфаров… И деда буду воскрешать, и бабушку… Помню их, они меня любили. А как я их обожал, таких больших, тёплых и любящих!
– Похоронены или кремированы?
– На кладбище, – подтвердил Южанин. – Так что воскресить проще пареной репы, а вот с двоюродным дедом посложнее. Кремирован, а прах рассеян над полем Курской дуги, где воевал в молодости и был дважды ранен…
Тартарин сказал с видом знатока:
– Ретроказуальность в помощь. Будет как новенький!.. Казуальник уверяет, все будет путём! Кстати, где он?
Казуальник сказал сердито за нашими спинами:
– Свинтус грандиозус!
Тартарин продекламировал с пафосом:
– Отряд не заметил потерю бойца и «Яблочко» песню допел до конца!.. Как там дальше? Нас оставалось только трое из восемнадцати ребят?
Я сказал сердито:
– Тьфу-тьфу на тебя. Не вангуй апокалипсисы. У нас всё ещё отряд достаточно… хотя уже не дивизия, но зато мы – это мы!
В молчании поднялись по широким мраморным ступенькам, те попытались было сдвинуться и услужливо понести нас наверх, но я мысленно прикрикнул, солиднее надо быть, не эскалатор, сейчас мы все випы, а высший класс в метро не спускается и по торговым центрам не ездиет.
Зал распахнулся широкий и торжественный, всё по Гоголю, у которого в центре Земли ещё одна Земля, но только больших размеров. Стены подобострастно отодвинулись, мраморный пол покрылся зелёной травой, а впереди выросло из молочного тумана приземистое здание, белое и полупрозрачное, как личинка муравья, потемнело, уже как его куколка, и застыло, реальное, из перестроенных атомов воздуха, всё-таки трудно привыкнуть, что, всего лишь перетасовывая атомы, можно получить всё, что угодно.
Тартарин весело хмыкнул, его всё ещё забавляет, когда вот, находясь во дворце, оказываемся хоть в лесу, хоть в имении Пушкина.
Южанин, напротив, поморщился, при всей беспечной лукулловости всё ещё по старинке осторожен, наверняка подумал, что и нас можно так же создавать и перестраивать, зная, как расположен каждый атом в наших телах.
– Вон там, – сказал Гавгамел и повел могучей дланью, как Юрий Долгорукий на памятнике, когда указывал где расположить Москву, – его усадьбу, а дальше псарню и конюшню…
Никто не напомнил, что дальше массивная каменная стена дворца, привыкли, что по нашему желанию отодвинется или вообще превратится в молекулы воздуха, ничего в мире не осталось незыблемого, кроме нас самих.
Внутри меня сжалось, как в давние времена, когда в досингулярные времена был простым смертным.
