Был вьюжный январский вечер.
Опираясь на палочку и мелко ступая, маленькая сухонькая старушка, в шубе и шали, с ног до головы усыпанная снегом, спешила. В свободной руке она несла сумку с продуктами. Некормленый кот Мурзик ждал ее дома, жалобно мяукая у порога, а в сумке его ждали сметана и свежая рыба. Ужиная у дочери, бабушка забыла о бедном животном, вдруг вспомнила, охнула и побежала обратно. Мурзик любит карасиков. Хоть какая-то польза от зятя с его зимней рыбалкой. Это у него занятие на все выходные – сделает лунку на речке, сядет с удочкой, выпьет стопочку и не думает, что есть дела дома. Не ловится ничего путного, только мелочь костистая, а на ее доченьке держится все хозяйство: крутится, бедная, помощи не дождется.
Вдруг перед ней что-то мелькнуло. Что-то белое.
Это был лист бумаги.
Подхваченный ветром, он резко взмыл вверх и, сделав несколько пируэтов на высоте полутора-двух метров, упал у ее ног. Она подняла его: он был исписан мелким почерком, не для ее старых глаз, поэтому она сложила его вдвое и сунула в тряпичную сумку, чтобы прочесть дома. Еще один лист сделал па и лег на сугроб. Рядом следующий. В воздухе беззвучно кружились несколько белых птиц: не приземляясь, они порхали, увлекаемые ветром.
Старушка подняла голову.
Десятиэтажный кирпичный дом, возле которого она стояла, был виден только наполовину, и листы падали откуда-то сверху вместе со снегом. Если бы ее взгляд смог пробиться сквозь темень и вьюгу, она увидела бы на крыше черного человека, в пальто нараспашку, без шапки. На его волосах лежал снег. Вырывая лист за листом из тетради в темно-синей обложке, он бросал их в снежную бездну, а когда в ней не осталось листов, кинул следом обложку. Вторую тетрадь он бросил вниз целой. Покончив с тетрадями, он сунул красные руки в карманы и так замер, глядя во тьму. Потом он подошел к ограждению, перелез через него, встал по ту сторону, на самом краю крыши, держась сзади за стойку, и, наклонившись, посмотрел вниз. Десять этажей и три секунды – стоит только разжать пальцы. О чем подумаешь в следующий миг? Пронесется ли жизнь перед глазами, как это описывают в книгах? Или вообще не успеешь подумать?
Ничто не разделяет живое и мертвое, кроме вечности.
Прислонившись спиной к ограждению и снова сунув руки в карманы, он смотрел прямо перед собой – на невидимый город, где прошла его жизнь. По этим улицам он бегал ребенком, гулял щуплым подростком в обнимку с первой любовью; ходил студентом пединститута, пользующимся спросом у местных девушек в силу гендерного дисбаланса; с надеждой смотрел в будущее, в это пространство возможностей, – а теперь в его жизни нет радости и надежды, и есть прошлое без будущего. Тихая траурная музыка звучит в его голове, и никто, кроме него, не слышит ее. Если бы он заплакал, его теплые слезы падали бы на край крыши, проделывая дырочки в снеге, – но он не плакал, он уже выплакал все свои слезы.
Постояв немного, он развернулся, перебрался через ограждение и, застегнув пальто на все пуговицы, пошел по заснеженной крыше. Он возвращается в фальшь каменного города, к обществу, потерянному и больному, в странный нервозный мир, где никому ни до кого нет дела и никто не хочет понять другого, в мир, где преуспевают манипуляторы и нет истинной дружбы, а люди с радостью приносят себя в жертву золоту и карьере в поисках сытой жизни, а не высшего смысла, – ему плохо там, но выхода у него нет. Может быть, он безумен и поэтому не понимает жителей этого города и не может так жить? Предложи ему вылечиться от этой болезни и стать одним из них, что он скажет?
«Да».
Но с условием, что он не будет помнить себя прежнего. Чтобы не было стыдно.
