Они шли по свежевыпавшему снегу и дышали холодным октябрьским воздухом.
В чернильном просвете звездного неба висел бледный диск луны. Тучи взяли его в кольцо и сдавливали со всех сторон. У них там свои отношения, и им нет никакого дела до этого города, где двое идут по тихому скверу, чувствуют себя очень неловко и не знают, что будет дальше.
Девятнадцатое октября. А уже снег и лед. Что за климат? Почему они не в Испании или в Греции? Раньше здесь жили только медведи и волки, а теперь живут люди в городе-миллионнике, в тысячах километров от центра.
Они подошли к метро. Это было то место, где они всегда расставались, возле стеклянных дверей с табличками «ВХОД» и «НЕТ ВХОДА».
– До понедельника?
Она это сказала. Сейчас он тоже что-нибудь скажет, что-то очень банальное, и они расстанутся, и кончится странная сказка, бросив их в подвешенном состоянии между прошлым, которого уже нет, и будущим, которого еще нет.
– Не поздновато гулять одной?
Он сказал что-то нестандартное, не банальное.
– Еще детское время. К тому же я такая пьяная-пьяная, что ничего не боюсь.
– Я тебя провожу. Потерпишь мое общество еще полчаса.
– Какой настойчивый молодой человек! Только учти, пожалуйста, что минут сорок как минимум.
– Отлично.
– Тогда в путь!
Они вместе вошли на станцию.– Здесь я живу. – Она показала на девятиэтажку из темно-серого камня, скромно выглянувшую из-за новенькой восемнадцатиэтажной свечки. – Во-о-он мои окна, на первом.
– На углу?
– Следующие два. Я, кстати, никогда не жила выше первого. Сначала с родителями, а теперь здесь. Я поняла, как это удобно, когда лифт не работал, а я была мама с коляской.
Слушая ее, он волновался как мальчик, все сильней с каждым шагом (его сердце то останавливалось, то выстукивало адреналиновый ритм), но в то же время он краешком мозга думал о том, что квартиры на первом дешевле и, скорее всего, именно этим все объясняется.
Они уже у подъезда.
– Как насчет чашечки кофе? – спрашивает она. – У меня есть чуть-чуть коньяка со дня рождения, для крепости. Игорь сегодня у дедушки бабушкой, так что я не вижу причины отказываться.
Он этого ждал, разве не так? Он не хотел, чтобы эта сказка так быстро заканчивалась и чтобы в двадцать один ноль-ноль принц превращался в Сергея Ивановича Грачева, топающего обратно с ранними признаками похмелья и верными спутниками в виде сожаления и разочарования.
Он этого ждал, но зачем-то взглянул на часы. Это было лишнее действие. Разве он не знал, сколько времени? Прекрасно знал. Просто он волновался.
Ей показалось, что он сомневается.
– Пятнадцать минут погоды не сделают. Идем! – Она взяла его под руку. – Согреешься.
Они вошли, а октябрьский холод остался снаружи. Поднявшись во тьме по ступеням («Раз, два, три, четыре, пять», – он их считал и бережно ставил ноги на невидимый пол), они открыли скрипнувшую деревянную дверь, с надписями из каменного века и черными пятнами от факелов средневековья, и пошли по прямому, тусклому и очень длинному коридору. Он уходил во мрак. Сверху нудно гудели засиженные мухами и пыльные люминесцентные лампы, а на фоне не помнивших малярной кисти грязно-зеленых стен темнели двери из крашеной стали. Здесь пусто и глухо. Люди спрятались в своих тесных камерах и заперлись там на засовы, в страхе перед ранней осенней тьмой и вызовами жизни.
Они остановились возле квартиры под номером «7».
– Надо же, – сказал он.
– Что? – Вставив ключ в замочную скважину, она на миг замерла.
– У меня тоже седьмая.
– Правда? – Она взглянула на цифру так, будто видела ее впервые. – Наверное, в этом что-то есть. Но что?
Сначала она открыла железную дверь, а потом внутреннюю, деревянную.
– Прошу вас!
Из квартиры на них дохнуло теплом, вытеснившим спертый воздух затхлого каземата.
Лена щелкнула выключателем.
