«Пусть смотрят. Нас это не трогает. Мы радуемся жизни: пьем вино и общаемся, и смотрим друг другу в глаза, в такие близкие и родные. Мы тонем в темной глубине зрачков. Мы видим там маленький счастливый огонек, и он обещает многое, и оттого нам радостно, и волнительно, и даже чуточку страшно. Белое вино такое пьяное… Мы куда-то плывем… Речка уносит нас в наше будущее, и не надо грести, и ласковые волны мягко покачивают нашу легкую двухместную лодочку. Взволнованные пальцы ищут повод, чтобы коснуться друг друга. Здесь все зависит от смелости и силы желания. При мгновенном контакте проскакивает яркая искорка – как между электродами. Это вышло случайно, не так ли?»
– Мне здесь нравится, – сказала Лена. – Когда мне будет столько же, я хочу, чтобы было так же весело.
– Я буду в числе приглашенных?
– Не испугаешься?
– Чего?
– Бабы-Ежки, в которую я превращусь к тому времени.
– Мне будет шестьдесят пять, так что – нет. Тем более что Елена Прекрасная всегда будет красивой, – прибавил он.
Он сам удивился своей смелости. Надо же. Обычно это ему несвойственно, но нынче день особенный, и он чувствует в себе силы на большее, чем может себе позволить.
– Это правда. – Она улыбнулась как Мона Лиза и обвела взглядом столовую: – А где именинник?
– Он вышел.
С театральным вздохом он положил вилку:
– Уже не хочется, а все ем.
– Тебе не страшно. В крайнем случае будет животик для солидности. А мне после шести есть воспрещается.
– День рождения директора бывает не каждый день, – он улыбнулся.
– Я сегодня глупо выглядела, когда пела?
– Отлично! Михаилу Борисовичу понравилось.
– Я думаю, больше всего ему понравилось, когда я его поцеловала.
– Конечно.
Он сказал это и почему-то тут же смутился – почувствовав себя так, будто только что признался в своих желаниях.
Хорошо, что люди не умеют читать мысли.
– Ты заметил, как эти курицы на меня смотрели? – Она едва заметно кивнула в их сторону. – Как будто съедят меня заживо.
– Не бери в голову. Они уже получают по заслугам.
– Как это?
– Они несчастливы.
– А мы?
– Мы умеем радоваться, это самое главное. Мы улыбаемся.
– Но иногда мы становимся ими. Мы ненавидим и желаем другим зла.
– В каждом из нас есть добро и зло. Вопрос только в пропорции, в которой они смешаны, и в жизненных ситуациях, которые показывают, какие мы есть.
– Это правда. Я иногда думаю о том, что за человек Елена Стрельцова. Она о себе хорошего мнения, это правда, но кто она на самом деле? Способна ли она на подлость? Настолько ли она хорошая, как о себе думает?
– Если бы у меня спросили, я бы ответил – да.
– Это было бы объективное мнение?
– Самое что ни на есть.
– Спасибо.
Это было последнее, что он ясно помнил. Что было потом?
До того мига, как их губы соприкоснулись?
Его не было в этой реальности. Он был не здесь. И она. Он помнил только свою первую быструю мысль сразу после:
«Видел ли кто-нибудь?»
Нет. Никто не смеется, не тычет в них пальцем, никто не открыл рот от удивления.
Лена смотрит ему в глаза.
– Что будем делать? – спрашивает она.
Она произносит это в вакууме, в их космосе на двоих, и, кажется, так тихо, что он скорей читает это по губам, чем слышит.
– Не знаю.
Это сказал не он. Кто-то другой. За тысячи километров отсюда.
– Тогда выпьем. Есть у нас кавалеры?
Несмотря на внутреннее напряжение, он шутит:
– Они пьяные.
Когда он наполнил бокалы, она предложила тост:
– За счастье?
– Да.
Они выпили. Она допила до дна.
– Еще.
– Ты куда-то торопишься?
– В пьяную даль. Это близко?
– Если идти быстро, то да.
– Отлично! Если напьюсь, дотащишь меня до дома? Можно на тебя рассчитывать?
Взгляд в глубину его глаз.
– Да, безусловно.
– Только не урони плиз мое драгоценное тело. Мне оно еще пригодится. А пока налей мне вина. Пожалуйста.
– О, а вот и наш именинник! – она заметила директора, вошедшего в столовую, и помахала ему.
Он улыбнулся и сразу пошел к ним.
– Как вы тут? Не скучаете?
– Нет, нам весело, – сказала она.
– Вот и правильно. Вы молодые и скучать вам не надо. Когда будете старыми – как, например, я – вспомните и пожалеете.
– Михаил Борисович, вы еще дадите нам фору!
Он улыбнулся как-то грустно:
– Спасибо, Леночка, за комплимент, но я не обольщаюсь и успокаиваю себя тем, что в каждом возрасте есть свои преимущества. Это действительно так. – Он огляделся по сторонам: – Почему никто не танцует? Стесняются? А наши спортсмены снова красавцы.
Это он о физруках, Кузьмиче и Налиме, бросивших все свои силы на халявную водку. Рюмка за рюмкой, рюмка за рюмкой, и они уже тепленькие. Лысая голова Налима висит над столом с одной стороны, прокуренные усы Кузьмича – с другой, и они душевно беседуют, еле ворочая языками. Они самодостаточны.
– Наша гордость! Чемпионы-литроболисты! – Он сказал это не без сарказма, но как-то беззлобно, по-отечески: все равно ничего не поделаешь с ними, с тихими алкашами.
Тут он бросил взгляд на часы:
– Дома накрыли стол, ждут именинника. Обещал быть к восьми, но уже не буду. Так что я пойду, а вы, пожалуйста, не скучайте. Танцуйте хоть до утра. Завтра придут люди и все приведут здесь в порядок. Вас, если что, разбудят. – Он улыбнулся.
В это время члены могучей кучки смотрели на них, ревнуя. Ох, как они ревновали! Как ненавидели! Михаил Борисович уделяет столько внимания этой бесстыжей парочке, а к ним не подходит.
Встретившись взглядом с Проскуряковой (та расплылась в сладкой улыбке), он подошел к ним, так как выбора у него не было. Сказав пару слов для приличия, он их покинул.
Они продолжили обсуждать ЕГЭ.
Физруки выпили еще по одной.
