Остаток недели мы провели очень славно. Все вместе. Вшестером. Карлос, Биджан и Джакоби давно мне стали как братья, так что никакого напряга не ощущалось. Об Оушене и вообще обо всем случившемся ребята со мной не заговаривали. Зачем? Они и так все знали. Тактично избегая больной темы, они проявляли куда больше заботы, чем если бы взялись мусолить мои страдания и обиды. Что касается Юсуфа, он меня развлекал. Держался легко и просто.
Как друг.
Кому-кому, а Юсуфу ничего не требовалось объяснять. Он не стеснялся девчонок в хиджабах и не шарахался от них. Мои мысли были ему понятны. Мои чувства – тоже. Ни моим поступкам, ни решениям Юсуф не удивлялся. Не нуждался в пошаговой инструкции, как со мной обращаться.
Не задавал дурацких вопросов, типа: «Ты что, и моешься с этой тряпкой на голове?» Помню, в прошлом году, в прежней школе, на математике незнакомый парень таращился на меня минут пятнадцать, не меньше. Я не выдержала, развернулась, готовая послать его к черту, и тут он выпалил:
– Слушай, а вот, допустим, такая ситуация: ты занимаешься сексом, а эта штука возьми да и свались? Что ты станешь делать, а?
От Юсуфа можно было не опасаться услышать подобный вопрос.
И мне это нравилось.
Потом Юсуф зачастил к нам домой. Приезжал сразу после тренировки, ужинал у нас, играл с Навидом в компьютерные игры, проявлял нездешнее почтение к папе и маме. В общем, всем своим видом показывал: вот кто идеальный парень для Ширин. Причем делал это осознанно, даром что ни о чем таком никогда не заговаривал. Только задерживал на мне взгляд дольше да улыбался мне чуть чаще, чем все остальные. Выжидал, что я сделаю шажок навстречу.
А я не делала.
В канун Нового года мы с папой сидели в гостиной. Папа по обыкновению читал. Он вообще с книгой не расставался. Поглядишь: утром, перед работой, – читает, вечером, перед сном, – опять читает. Мне казалось порой, что у папы ум сумасшедшего гения и сердце философа. Так вот, я смотрела на него поверх пиалы с остывающим чаем – формулировала вопрос.
–
– Что? – откликнулся папа, перевернув страницу.
– По каким признакам ты понимаешь, что поступил правильно?
Папа вздрогнул. Захлопнул книгу. Снял очки. Посмотрел мне в глаза и выдал на фарси:
– Если решение сделало тебя человечнее, значит, оно правильное.
– Ничего себе!
Папа задержал на мне взгляд. Я прочла его мысль: «Можешь мне все рассказать, Ширин-джан». Но я еще не дозрела. Поэтому притворилась непонимающей и сказала самым невинным тоном:
– Спасибо, папа. Я просто… В голову пришло…
Папа довольно неумело изобразил улыбку.
– Даже не сомневаюсь, доченька, что ты приняла правильное решение.
А я вот очень сомневалась.
Первый день в школе выпал на четверг. В кампус я вступила с колотящимся сердцем. Оушена не было. Не появился он и на уроках. Может, вообще в школу не ходил. А может, выбрал с нового семестра другие дисциплины, чтобы со мной не пересекаться. От этой догадки я похолодела. Не мне было винить Оушена, только я все же надеялась видеть его. Хоть иногда. Хоть мельком.
Зато я сориентировалась насчет школьных настроений. Оказалось, весь предканикулярный ужас за две недели изрядно полинял в памяти старшеклассников. Иными словами, мной больше никто не интересовался. По коридорам и классам циркулировала новая сплетня, никакого отношения ни ко мне, ни к Оушену не имевшая. Сам Оушен вернул прежний статус, насколько я могла понять. Исчезли причины для паники – меня, как опухоль, удалили из жизни Оушена хирургическим путем. Все было прекрасно.
Люди, как и прежде, продолжали меня игнорировать.
С такими мыслями я сидела под деревом. Услышав «Привет», подняла взгляд. Увидела ту девчонку, индианку.
На сей раз ее длинные черные волосы были собраны в опрятный хвост. Но я не обозналась – передо мной стояла та, что назвала меня чудовищем.
Как-то не хотелось с ней здороваться, и я буркнула:
– Тебе чего?
– Можно рядом присесть?
Я приподняла бровь, однако позволила.
С минуту мы обе молчали.
Наконец она произнесла:
– Мне очень жаль, что так получилось с фото и Оушеном.
Она сидела в позе лотоса, чуть откинувшись, опираясь на ствол, и смотрела в сторону школьного двора.
– Представляю, как ты переживала, Ширин.
– Разве чудовища переживают?
– В этом городе одни расисты, – ответила она, переводя на меня свои яркие темные глаза. – Жить здесь – уже само по себе тяжелое испытание.
– Что верно, то верно.
– Я, когда тебя первый раз в хиджабе увидела, глазам не поверила. – Она снова отвернулась. – Надо же, думаю, до чего смелая! Никто здесь не решается хиджаб носить. Вообще никто.
Я сорвала сухую травинку. Сломала ее с хрустом.
