Для своих лет Маркос был высок, очень хорошо сложен. От матери он унаследовал блестящую красоту и орехового цвета глаза. Это не были глаза взрослого человека, но и глазами ребенка их нельзя было с уверенностью назвать. И сам Маркос Андреас Полисис не был ни взрослым, ни ребенком: он представлял собой мистическое сочетание первого со вторым. Исключительно живой и подвижный, развитый не по годам, владеющий английским языком, как родным греческим, и такой же бесстрашный, как его родители.
— Я не напился, — пожаловался Маркос, возвращая Кирстен пустой стакан.
— А как насчет стакана воды? — Кирстен знала, что мальчик сейчас скорчит гримасу, и не ошиблась. Но при этом еще и зевнул, а это уже был обнадеживающий знак. — И больше никаких жалоб, — категорически заявила Кирстен, взбивая подушку. — Уже поздно. Если твои родители завтра увидят темные круги у тебя под глазами, они сочтут меня негодной нянькой.
— Я не малыш, — запротестовал Маркос. — Мне семь на следующей неделе.
— В самом деле? — притворилась удивленной Кирстен.
— Неужели ты забыла? Ведь ты обещала повести меня в какое-то совершенно замечательное место, помнишь?
В глазах мальчика появился испуг.
— Ну, конечно, помню, — прошептала она. — Просто я тебя дразнила. Разве я могу забыть твой день рождения и наш первый поход на концерт?
Афинский симфонический оркестр с июля по октябрь выступал по понедельникам в «Одеоне» как раз под Акрополем, и Кирстен пообещала сводить Маркоса на концерт в день его рождения. Теперь она сожалела о своем опрометчивом обещании. Кирстен не была в концертных залах со дня своего последнего выступления за день до исчезновения Мередит. Неожиданно Кирстен почувствовала, что задыхается. Она вздрогнула и едва не выронила пустой стакан из-под сока.
— Кирстен, что с тобой? — Маркос инстинктивно схватил Кирстен за руку. — У тебя что-нибудь болит?
Кирстен наконец удалось сделать глубокий вдох.
— Нет, ничего не болит. Все нормально. — Но мальчик с недоверием смотрел на нее. — В самом деле я в порядке. А теперь постарайся заснуть.
Маркос обхватил шею Кирстен своими тоненькими ручками и расцеловал «няню» в обе щеки. Сдерживая готовые вот-вот политься слезы, Кирстен крепко зажмурилась и поцеловала Маркоса в лоб.
— А когда ты начнешь учить меня играть на пианино?
Как всегда, вопрос заставил Кирстен похолодеть, и, как всегда, она ответила привычной фразой:
— Как-нибудь на днях.
— Когда пианино освободится, да?
Кирстен обернулась и приложила палец к губам.
— Я знаю, извини. — Маркос разжал объятия и опять зарылся под одеяло. — Спокойной ночи, Кирстен.
— Спокойной ночи, мой маленький мужчина.
Проходя в спальню, Кирстен мимоходом бросила взгляд на пианино, стоящее у стены в гостиной. По крайней мере хоть какое-то применение для инструмента: в последний месяц пианино превратилось в тайник для тяжелых металлических пластин, которыми пользовались Полисисы для печатания своего запрещенного еженедельника «Голос демократии».
Большую часть концерта Кирстен наблюдала за переменой чувств на прекрасном лице Маркоса. Мальчик был загипнотизирован музыкой, его глаза ни на секунду не отрывались от сцены. Сейчас Маркос так сильно напоминал Джеффа, что Кирстен просидела весь концерт с глазами, полными слез, и горьким комом в горле, который никак не желал рассасываться. Время от времени Маркос вытягивал руки вперед и повторял движение рук пианиста Никоса Капралоса, солировавшего в тот вечер; остальное время мальчик сидел не шелохнувшись, сосредоточенно смотря на сцену. По окончании концерта Маркоса переполняло чувство восхищения.
— И ты тоже вот так же играла? — взволнованно обратился Маркос к взявшей его за руку Кирстен.
— Да, играла.
— А тебе было когда-нибудь страшно?
— Каждый раз.
— Правда? — поразился мальчик. — А я бы не боялся. Если я не боюсь Папандопулоса, то, значит, ничего не побоюсь.
Несколько людей, обернувшись, посмотрели на Маркоса, и Кирстен поспешила отвлечь внимание мальчика.
— А что ты скажешь на то, чтобы зайти к «Зонару» на пару порций мороженого?
Ответом было незамедлительное согласие. В этом Маркос ничем не отличался от других детей: он обожал мороженое, особенно в вазочке под названием «Чикаго спешиал» — гвоздь программы «Зонара», популярного уличного кафе на Винезе-лоу-авеню.
Домой они вернулись около полуночи. Двери лифта открылись на четвертом этаже, и Маркос быстро сунул руку в карман своих шортов, нащупывая ключ от квартиры.
— Интересно, родители уже дома? — вполголоса спросил мальчик у Кирстен.
— Если их нет, — шепотом ответила Кирстен, — ты можешь прийти спать ко мне.
Маркос вставил ключ в замок, но поворачивать его почему-то не стал.
Кирстен удивилась:
— Что случилось?
Дверь оказалась не заперта. Маркос слегка толкнул ее кончиками пальцев, и дверь отворилась.
— Боже мой!
Маркос вздрогнул от вырвавшегося у Кирстен возгласа удивления, а вовсе не от вида перевернутой вверх дном квартиры. К этому зрелищу мальчику было не привыкать.
— Подожди здесь, — коротко распорядился Маркос.
