— Все ваши картины так экспрессивны, Эндрю. — Произнеся его имя, Кирстен почувствовала почти физическую боль. — Не могу решить, какую же из них выбрать.
Да слышит ли он ее? Битон, казалось, был где-то за миллион миль отсюда.
— Эндрю?
Кирстен испытывала не только себя, снова произнося его имя, но и Битона.
Глядя на Кирстен невидящим взглядом, Эндрю лишь слегка пожал плечами:
— У вас нет нужды решать прямо сейчас.
Кирстен одновременно хотелось и расшевелить Битона, и немедленно пуститься от него прочь. Но вдруг в ней все возмутилось против того, чтобы вот так взять и уйти. Кирстен была не из тех, кто уходит, не ответив на вызов. Облизав пересохшие губы и гордо вскинув голову, словно она на поединке, Кирстен заносчиво спросила:
— Вы живете здесь, в Тавире?
Похоже, Битон совершенно не замечал того, что творится с Кирстен.
— Не совсем. — Эндрю махнул рукой в сторону залива. — Я живу на своей яхте, вот уже три года.
— А сколько же вы тогда в Тавире?
— Кажется, около двух недель.
— А где были до того?
— Здесь, там, везде. — Битон снова обеспокоенно затеребил кольцо. — Я — самый настоящий летучий голландец, мисс Харальд, человек без родины и без работы. Кроме плавания и рисования, я практически не занимаюсь ничем. А картины свои я продаю от случая к случаю. — Добродушные нотки исчезли из его голоса, и тон Битона стал серьезен. — Я приехал в Европу год спустя после того, как я… — Эндрю прервался, словно споткнулся на слове. — Э-э-э, как я… мои жена и две дочери погибли в авиакатастрофе. — Кирстен охнула. — Я сам вел самолет — «сессну». Шасси заклинило, и я плюхнулся на брюхо. Марианна и две мои девочки умерли, прежде чем кто-либо смог до них добраться. Летевший с нами журналист «Тайма» сломал два ребра и ногу. А мне повезло. — Битон засмеялся коротким, горьким смешком. — Я отделался сломанным пальцем и несколькими синяками.
Кирстен была в ужасе от страшных откровений Эндрю. Когда же Кирстен немного пришла в себя, мысли ее сосредоточились па погибшей жене Битона — Марианне. Красивое лицо на портрете. Марианна. Прекрасный образ любви. Итак, в конце концов Кирстен оказалась права.
— После их смерти, — продолжал Эндрю, — я не мог смотреть на себя в зеркало. Глядя на себя, я видел их и каждый раз вспоминал, что виновен в их смерти. И потому я перестал смотреться в зеркало. Я даже отказался от привычки бриться. Потом я перестал писать портреты. Я просто не смог смотреть на лица. Теперь я нахожу все свои сюжеты в природе — с ней у меня отличные отношения. В земном или морском пейзаже нет боли — в них только красота.
— Простите, Эндрю, — произнесла Кирстен как можно мягче. — Мне очень, очень жаль.
На лице Битона словно застыла маска боли. И Кирстен наконец сделала то, что, возможно, должна была сделать в первую очередь, — она повернулась и двинулась прочь.
— Кирстен. — Эндрю немедленно бросился за ней и схватил за руку. — Надеюсь, я не слишком вас напугал. Обычно я не позволяю себе болтать об истории собственной жизни таким вот образом. Похоже, я слишком долго был один, и мне захотелось выговориться, к тому же вы замечательно говорите по-английски. — Улыбка Эндрю была столь заразительна, что Кирстен невольно улыбнулась в ответ. — Поужинаем сегодня вместе? — Кирстен смутилась, охваченная неуверенностью. — Ну, пожалуйста!
В конце концов Кирстен согласилась. Правда, всю дорогу домой она спрашивала себя, правильно ли она поступила. Ведь она приехала в Тавиру именно затем, чтобы уединиться и пожить жизнью, свободной от потрясений. И что же она сделала? Приняла приглашение на ужин от самого привлекательного из всех мужчин, которых только Кирстен встречала в своей жизни. Но самое удивительное заключалось в том, что этот мужчина так же искал одиночества, как и она.
На одевание Кирстен потребовалось времени гораздо больше обычного, при этом она всячески старалась не думать об этой встрече как о свидании. Эндрю Битон просто пригласил се поужинать вместе, не более — жест вежливости одного изгнанника перед другим. И вообще Кирстен следовало быть более осторожной. Битон не был больше тем блестящим молодым художником, который рисовал портрет всемирно известной пианистки так много лет и так много бед назад. Теперь он был беглецом, пытающимся спрятаться от мира и самого себя.
Как и она. Совсем как она.
— Вы выглядите положительно очаровательной, — галантно заявил Эндрю, сидя за столиком напротив Кирстен на террасе небольшой таверны, примостившейся неподалеку от построенного в восемнадцатом веке собора Санта Мария ду Кастело, построенного в восемнадцатом веке. Кирстен покраснела, не в состоянии оставаться равнодушной к вниманию Эндрю. — «Сангрия»? — предложил Битон.
— Прекрасно.
Кирстен было необходимо несколько минут, чтобы взять себя в руки — она была чрезмерно взволнована. Но как только официант принес им вино и поставил в центр стола большой запотевший кувшин «Сангрии», Эндрю поднял свой стакан, заставив Кирстен сделать то же самое, и провозгласил тост:
— За старое знакомство.
