Встав поутру, Шурочка поняла, что все изменилось. И как изменилось! Все запреты сняты, для нее тут же оседлали лошадь, как только она сказала, что собирается в имение к графу Ланину за новой книжкой. Отныне она была вольна в своих поступках. Это было чудесно!
Но поехала Шурочка совсем не туда. Рука сама направила лошадь к месту их утренних свиданий с Сержем. Она все еще надеялась его увидеть, получить какие-то объяснения и хоть на миг заполучить его себе. Но у самого леса опомнилась. Его там нет! Серж ее бросил! Бессмысленно питать надежды. И… довольно уже!
Она решительно развернула лошадь и поскакала в усадьбу графа. Открыто, никого уже не боясь, она ехала прямо к воротам, за которыми простиралась широкая аллея, обсаженная на английский манер подстриженными деревьями.
Шурочка никогда бы не решилась подойти к этим воротам, не получи она приглашение графа. Богатый особняк, похожий на таинственный замок, пугал. Был он затейливый и одновременно мрачный. Две колонны белого кирпича, похожие на шахматные ладьи, стояли в самом начале аллеи, ведущей к парадному входу. Сама дорога была выложена мраморной плиткой. Раньше Шурочка бывала только в глухом углу этого дивного парка, где было далеко не так красиво и чисто, как здесь. Она видела изумрудную, аккуратно подстриженную траву, огромные роскошные клумбы, диковинные растения и деревья. Повсюду суетились люди, подстригая и без того безупречный газон, выпалывая невидимые сорняки, ровняя речной песок и гравий на боковых дорожках. Увидев Шурочку верхом на лошади через фигурную решетку ворот, к ней тут же кинулся мужик в лакейской ливрее с гербами. Лицо у него было простецкое, но тем не менее одет он был с иголочки и важничал.
– Что мамзели угодно? – спросил мужик, отпирая ворота.
– Скажи хозяину, что приехала Александра Иванцова.
– Его сиятельство никого не принимают.
– А ты пойди и доложи! Его сиятельство меня приглашал не далее как вчера! Ступай! – велела она.
Мужик тут же ушел к графу с докладом, а Шурочка слезла с лошади и осмотрелась. Как же здесь было красиво! И откуда такие диковинные растения? Должно быть, их привезли из самого Петербурга, из тамошних оранжерей! Ни у кого в округе нет такого дома и такого парка! Даже у губернатора! Куда ему! Она подошла к одной из мраморных статуй, деве с лирой, и невольно вздохнула. Сколько же здесь богов! Изваянных из мрамора, отлитых из бронзы, и надо всем этим верховный бог, владыка, граф Ланин. Говорят, у него миллионы…
Она вдруг испытала смятение. А ну как это была минутная прихоть графа, и сегодня о ней уже позабыли? Ее сейчас же «изгонят из рая». Обратно в ад, в усадьбу Иванцовых, где хоть и красиво летом, но лишь потому, что сор и обветшавшие постройки прикрывает зелень. А вы посмотрите на все это осенью, когда опадет листва и пожухнет трава! Она еще раз вздохнула и посмотрела на особняк, величественный, обращенный к ней рядом белых колонн, над которыми возвышался портик с гордым графским гербом. Неподалеку от дома была выстроена небольшая, но ладная церковь, к ней вела дорожка, также устланная мраморной плиткой. Она приметила и ряд летних павильонов, должно быть, театр и места для иных развлечений и оранжерею. За стеклом обильно цвели еще более диковинные растения, чем те, что были на клумбах в парке. Здесь было прекрасно, а главное, никто не стремился с пользой употребить каждый клочок земли. Похоже, у графа ее и так было довольно, и здесь он обустроил себе райские кущи. Почему же тогда Алексей Николаевич так редко здесь бывает?
Прибежал, запыхавшись, мужик в ливрее и поклонившись до земли, угодливо сказал:
– Пожалуйте, барышня, в дом. Его сиятельство ждут.
Она, обрадовавшись, спешилась и пошла к дому. Внутреннее убранство ее поразило еще больше. Парк был спланирован в английском стиле, в то время как покои были обставлены с поистине азиатским великолепием и роскошью! Она никогда не видела столько красивых вещей сразу: на полу ковры ручной работы, на стенах картины, среди которых много портретов сановных мужчин и дам необычайной красоты и величия, искусной работы мебель, напольные вазы, бронзовые канделябры, повсюду мрамор, золото, инкрустации, богатая чеканка. Казалось, граф упаковал во многочисленные дорожные сундуки разобранный на кусочки Петербург и вывез его сюда, разложив затем, как мозаику, в своем деревенском доме. Впрочем, кто бы посмел назвать его деревенским! В таком доме незазорно и в столице пожить!
Шурочка и не представляла себе, что такое настоящее богатство! Некоторые из соседей жили на широкую ногу, но как же им было далеко до графа Ланина! По сравнению с ним, они были самые настоящие бедняки! Шурочка смотрела во все глаза и мучилась тем, что на ней отвратительное платье. Одно из огромных зеркал отразило ее с насмешкой: растрепанные от быстрой езды волосы, взволнованное и одновременно растерянное розовощекое лицо, запачканная юбка.
«А он здесь даже не живет! Приезжает редко, от силы раз в год, а то и не приезжает вовсе. Зачем ему все это? И сколько же людей в этом имении, которые всецело ему принадлежат? Десятки! Сотни! Как же он богат!» – думала она, стесняясь ступать на узоры ковров, которые казались похожими на диковинные цветы. Жаль топтать и пачкать такую-то красоту!
Граф Ланин ждал ее в кабинете на втором этаже: помещении довольно-таки скромных размеров, но зато с огромным окном. Одет он был безупречно, в строгом английском стиле, в котором был выдержан и его кабинет. Здесь уже господствовала не азиатская роскошь, а именно тот стиль, который недавно вошел в моду у людей образованных и привыкших жить на широкую ногу. Кабинет был их подлинным домом, а книги – единственными друзьями. Здесь, обложившись идеями великих философов, русские аристократы предавались сплину и размышлениям о судьбах России, коей хотели только блага, но только не догадывались, в чем именно оно состоит.
– Доброе утро, Александра Васильевна! – ласково сказал граф. – Искренне рад!
Он взял Шурочкину руку и поднес к губам, отчего она застеснялась еще больше и робко сказала:
– Вы давеча меня приглашали. Я приехала за книгой.
– Что ж, я с удовольствием покажу вам свою библиотеку. Не угодно ли чаю? Сейчас еще очень рано.
– Разве? Господи! Я приехала в неурочное время! Я опять все напутала!
– Не беспокойтесь. У меня бессонница, я давно уже на ногах. Вы еще не завтракали, я полагаю?
– Да, я хочу есть! – Она тряхнула кудрями, словно пытаясь избавиться от смятения, в которое пришла, увидев всю эту роскошь. Дом графа Ланина подавлял ее своим великолепием. – Знаю, что это нескромно, что я напрашиваюсь, но…
Граф рассмеялся:
– Вы – сама естественность. Как это приятно! Пройдемте на веранду: там солнечно, но еще не так жарко. Вы любите лето?
– Безумно! Безумно люблю! Как можно не любить лето?
– Большинство людей моего круга считает, что летом скучно. Весь высший свет отъезжает за город или же на воды, столица пустеет, а дамы все время боятся, что лицо огрубеет и, чего хуже, загорит, – с иронией сказал он. – А вы, я вижу, не боитесь подставить щеки и лоб солнечным лучам. И это вам к лицу. Прошу, Александра Васильевна, – он открыл дверь кабинета, – здесь галерея. Я некоторым образом пытался ее перестроить, но не думаю, что это удалось.
И он предложил ей свою руку. Шурочка совсем запуталась в этом огромном доме, со множеством покоев, с переходами, галереями, оранжереями… Шла, чувствуя себя если не в раю, но очень похожим на него. Они шли по крытой галерее в левое крыло, потом спустились по ступеням на первый этаж. Шурочка подавленно молчала: со стен на нее смотрели знатные предки графа и, казалось, осуждали ее. Наконец они очутились на веранде, где уже был накрыт стол. Казалось, пока они шли, проворные слуги успели все: и разложить столовые приборы, и приготовить завтрак, и вскипятить воду для чая. Поначалу она опасалась совершить какую-нибудь оплошность, противоречащую этикету, но граф был так мил и любезен, что она быстро освоилась. Ела за обе щеки, пила чай по-английски, с молоком, и думала о том, что он уедет через неделю и тут же забудет и о ней, и о ее дурных манерах. А если и не забудет, не станет же он об этом рассказывать в петербургских салонах? О деревенской девочке, которая делает визиты в неурочное время и не стесняется есть, не жеманясь, с отменным аппетитом, если она голодна.
– Итак, вы влюблены? – неожиданно спросил граф.
– С чего вы взяли? – Шурочка порозовела.
– Вы хотите найти у меня в библиотеке роман, где переживания героини соответствуют вашим.
– Такого романа еще нет, – уверенно сказала она.
– Отчего же?
– Оттого, что все героини похожи на моих сестер: они скучны, слезливы, романтичны и никогда не идут против воли своих родителей. Это и есть для них главное препятствие к браку.
– А вы решились идти другим путем? Все отдать за миг неземного блаженства? – Он странно усмехнулся.
– Разве это неправильно?
– Это неразумно.
– Так что ж, права ваша дочь, которая вышла замуж, вероятней всего, по расчету, ведет светскую жизнь и скучает? Она счастлива?
– Думаю, что нет, – сейчас же нахмурился граф. – Впрочем, она об этом не думает.
– Не думает, потому что за нее все решили. Вы решили. Вам нравится моя естественность, но вы же меня за это и осуждаете. Напоминаете мне о рассудке и долге. Вернее, пока только о рассудке, но сейчас начнете говорить о долге, о той пропасти, что меня ждет, о Боге.
– Потому что я светский человек, Александра Васильевна. Я воспитан так же, как и все господа моего круга, я вынужден вести себя, как все порядочные люди, как все они, я выработал в себе известную посадку в экипаже и известные приемы поведения в салоне и в театре. Я вынужден притворяться, что чувствую неловкость, говоря по-русски, и говорить в обществе только по-французски. И хотя я не молод, мне невозможно заявить открыто свое мнение, потому что от этого все равно не будет никакого толку.
– Почему? – удивилась Шурочка.
– Потому что я, извините за откровенность, могу развратничать с актрисами и содержать дюжину любовниц. Могу проигрывать в карты десятки тысяч за один вечер, могу даже жениться на девушке бедной и никому не известной. И все сочтут это за безумства, но поймут. Но я совершенно не могу выступить против того образа жизни, который ведут все. Потому что это уже не безумства – это подрывание основ. Основ государства, которое целиком держится на вековых предрассудках и рабстве. Вы, должно быть, меня не понимаете…
– Я понимаю. Я читала. Это правда, что в других странах люди не могут принадлежать другим людям?
– Вы имеете в виду так называемую свободу? Поверьте, я видел ее. Нищие рабочие, которые умирают на фабриках от непосильного труда, женщины, истощенные недоеданием и вынужденные продавать себя на улицах, погибающие от голода дети. Такая свобода есть плод буржуазных демократий, но кроме мифической независимости одного человека от другого она ничего не дает.
– Где же выход?
– Россия должна идти своим путем, путем просвещенного монархизма. Впрочем, это не тема для разговора с барышней. Мы отвлеклись от любви.
– Я хочу прочитать обо всем, что вы мне сейчас говорили. Те философы, которые у вас есть… Быть может, Вольтер? Или я что-то не то говорю? Я же, Алексей Николаевич, ничего толком не знаю. Но хочу узнать.
– Начните с самых древних. Философию, милая Александра Васильевна, надо постигать с азов. Она, как хорошее вино, чем древнее, тем крепче. Демократия гораздо старше, чем монархия. Монархия родилась из права сильного, когда перестали сопротивляться слабые.
– Хорошо, я прочитаю то, что вы для меня подберете.
– Вам не кажется скучной такого рода беседа за завтраком?
– Простите ради бога, Алексей Николаевич… Вы очень мудрый и старый человек… Простите, – она поняла, что сказала глупость.
– Ничего. Для вас, семнадцатилетней, я, должно быть, невероятно древний, как, к примеру, вон тот дуб. – Он взглядом указал в парк, где корявое дерево стояло меж ровненьких липок. – Кстати, надо сказать, чтобы его спилили. Пусть вас не смущает моя старость. Продолжайте, ради бога. Мне интересно вас слушать.
– Я хотела сказать, что не знаю, как вы можете понимать и говорить такие вещи, про демократию и прочее, и при этом жить, как все. Если я о чем-то подумаю вдруг, то и поступаю сообразно своим мыслям.
– А вот это и есть цельность натуры, милейшая Александра Васильевна, которая меня так в вас привлекла. Вы не боитесь погибнуть ради вещей, ценность которых для многих сомнительна. А для девушек вашего возраста вообще непонятна. И если тот человек, ради которого вы собираетесь наделать глупостей, окажется подлецом, вы всегда можете обратиться к моей защите.
– Ах нет, не надо, я сама!
– Вы любите. – Граф внимательно посмотрел на нее. – Вы любите и он счастливец. Или подлец?
– Пойдемте в библиотеку, Алексей Николаевич, – она поспешно встала. – Меня могут хватиться.
– Что ж, – он тоже поднялся, – я вижу, что вы не хотите об этом говорить. Пока не хотите. Но я терпелив, Александра Васильевна. Именно потому, что я, как вы изволили выразиться,
– Да, конечно! Я еще никогда не видела фейерверка!
– Я намерен дать большой бал, хотя летом это, кажется, и не принято. В моем огромном доме давно уже не было гостей.
– И хозяев, – тихо добавила Шурочка.
Он грустно рассмеялся и тут же преобразился. Улыбка ему шла, она делала лицо его молодым и приятным. Держался он прямо, сказывалась выправка бывшего военного, и вообще, как она могла назвать его стариком? Но все почему-то говорят: «старый граф». И трепещут перед ним. А почему? Он такой же человек, как и все.
Граф Ланин вдруг перестал улыбаться и каким-то особенным голосом сказал:
– Прежде чем мы пройдем в библиотеку и вы получите свою книгу… Я хочу вам что-то показать, Александра Васильевна. Что-то совершенно необычное. Особенное. Пройдем в мой кабинет.
Они вернулись обратно в ту комнату, с которой началось их путешествие по дому. Граф Ланин какое-то время стоял в нерешительности, потом подошел к шкафу с книгами и нажал на невидимую глазу пружину. Шкаф отъехал в сторону, за ним оказался сейф. Граф набрал шифр, открыл дверцу и достал оттуда малахитовую шкатулку. Подошел и подал ее Шурочке со словами:
– Как-нибудь я решусь рассказать вам одну историю, которая меня чрезвычайно занимает, а сейчас только покажу. Вы должны его увидеть.
– Что это? – Шкатулка была тяжелой, Шурочка с трудом ее удержала.
– Взгляните.
Граф сам открыл шкатулку и достал оттуда обитый бархатом футляр небольшого размера. Потом помедлил еще немного и открыл-таки его. Шурочка взглянула, и ей на мгновение показалось, что там лежит звезда, которая упала с неба, а ее подобрали и упрятали в черный бархат, в футляр, а футляр в ларец, чтобы никто не ослеп от блеска ее и неземного величия. Звезда сияла и казалась живой, рассыпая искры того драгоценного света, который собрала на небе за все время своих долгих странствий. Шурочка не сразу поняла, что это огромный бриллиант. Так и стояла со шкатулкой в руке, глядя на футляр, который держал двумя пальцами граф. Он сам забрал из ее рук ларец и отнес его на стол. После чего вернулся, достал из футляра камень и вложил в ее руку.
Она стояла как зачарованная, не в силах сказать ни слова. Теперь она видела, что это не звезда. Камень был бесцветный, то есть чистой воды, без единой трещинки или какого-нибудь иного дефекта. В основании своем – плоский и ограненный в виде правильной выпуклости. Таким образом, формой бриллиант напоминал огромную застывшую каплю, в которой словно бы расплавился солнечный свет, пока она была живой, и теперь, омертвев, она сияла так, словно была хранилищем сияния по меньше мере ста солнц, ста небесных светил. Свет всех этих солнц застыл одной-единственной каплей, легко умещающейся в ладони. Шурочку словно околдовали. Граф тоже любовался бриллиантом какое-то время, а потом тихо спросил:
– Вам нравится, Александра Васильевна?
– Это чудо какое-то! – с восторгом воскликнула она.
– Вот и мне было немногим больше, чем сейчас вам, когда я увидел его в первый раз. Я тоже тогда подумал, что это чудо, а потом… – Он вдруг замолчал и взял камень из ее руки. – Это само зло. Это знаменитые «сто солнц».
– Как вы сказали? – взволнованно переспросила Шурочка.
– Помните книгу, которую вы мне подарили?
– Так неужели… Неужели же это правда? – заволновалась она.
– Сказка, разумеется. Но доля правды в ней есть. Это и в самом деле индийский камень, его нашли в речном гравии несколько веков назад. Единственным человеком, имевшим камень и не погибшим насильственной смертью, был его первый владелец, бедняк, который продал алмаз богатому купцу. Я долго отслеживал историю «ста солнц». Она длинна и похожа на кровавый след, который протянулся по векам в наше время. Обратите внимание на старинную огранку. Она называется кабошон. Так обрабатывали камни на Востоке, если они предназначались для религиозного культа. Считалось, что так камень сосредотачивает в себе свет, который способствует концентрации духовных сил человека. Одно время «сто солнц» был глазом Будды, но Бог отринул его от себя, испугавшись людской алчности. На самом деле у алмаза длинное имя, которое на его «родном» языке и выговорить-то невозможно. В вольном переводе на русский оно звучит как «Сто солнц в капле света». Но это не сердце жестокой принцессы. Как видите, это преувеличение. Камень гораздо меньше. Но цена его все равно огромна. Я и не думал, что история дойдет до писак, которые стряпают сказки для лубочных изданий. Но тем лучше. Слух идет. Тем лучше, – повторил он.
– Давно он у вас? – шепотом спросила Шурочка.
– Довольно давно. Двадцать пять лет, и, как видите, я еще жив, – горько усмехнулся граф. – Правда, он отнял у меня близких людей: отца, жену, сына. Это, кстати, нашло отражение в сказке. Генерал на белом коне. Дочери я его никогда не показывал. И слава богу! И никому не показывал с тех пор, как случилось несчастье с Лизой.
– Это ваша жена?
– Да. Довольно об этом. – Граф положил камень в бархатный футляр и захлопнул его. В комнате словно стало темнее. После чего он убрал футляр в малахитовую шкатулку, а шкатулку спрятал в сейф.
– Зачем же вы его мне показали?
– Не знаю. Я давно не доставал «сто солнц», но вы мне о нем напомнили. Вы так на него похожи. Хотя это звучит странно. Как может быть алмаз похож на человека? И тем не менее…
– Вы хотите сказать, что я само зло?
– Не то, Александра Васильевна. Вовсе не то. Хотя… Как знать? Почему я захотел показать его именно вам? Я долго боролся с этим искушением, но, как видите, не устоял. Что вы сами чувствуете?
– Не знаю. Не понимаю пока. Ах, Алексей Николаевич! Его нельзя никому показать, нельзя надеть, нельзя о нем говорить… Но жить без него нельзя тоже. Это так? Если увидел его однажды, забыть о нем нельзя. На него хочется смотреть, и смотреть бесконечно.
– Да. Не забывайте, что его можно продать, и весьма выгодно. Это огромные деньги, здесь, в этом скромных размеров футляре. Из «ста солнц» можно сделать несколько красивейших камней и продать их по отдельности. Денег за это можно выручить ровно вдвое больше.
– Ах нет! – жалобно вскрикнула она. – Его нельзя убивать! Разве вам так уж нужны деньги?
Граф усмехнулся:
– Денег у меня довольно. Именно поэтому камень здесь в безопасности. Если хотите, можете время от времени любоваться им, – великодушно предложил он. – Я вижу, что он вам понравился. Но понравились ли вы ему?
– Который час? – спохватилась Шурочка. – Господи, мне пора домой! А я еще не взяла книгу!
– Пройдемте в библиотеку.
Получив свою книгу, она тут же распрощалась и даже не посмотрела, что именно порекомендовал ей для чтения граф. Выехав за ворота, она все еще думала о необыкновенном алмазе. Они словно должны были встретиться и встретились, наконец. «Сто солнц» ее нашел. Алмаз показался ей лишь на какое-то мгновение, но она уже ощутила его прикосновение, а он – ее дыхание. Шурочка чувствовала, что разум становится яснее, а кровь холодней.
Она обернулась на графский дом и глазами нашла окна кабинета Алексея Николаевича. Он там! Зовет ее. Ждет. Это какое-то наваждение! Разумеется, она думала об алмазе.
С прогулки она вернулась усталой и, увидев в гостиной Евдокию Павловну и отца, равнодушно сказала:
– На следующей неделе граф Ланин устраивает празднество с балом и фейерверком. Надо подумать о том, в чем мы туда поедем. Там будет вся местная знать. Мне надо новое платье. Не перешитое, а именно
Василий Игнатьевич тяжело вздохнул.
– Мы и так уже всем должны! – в отчаянии сказала Евдокия Павловна. – А тут еще господин Лежечев на нас в большой обиде! Ума не приложу, что теперь делать?
– Лежечев подождет, – сухо сказала Шурочка. – Может быть, нам заложить жемчуга?
– Я давно ей об этом говорю! – оживился Василий Игнатьевич.
– Нет, нет и нет! – замахала руками Евдокия Павловна. И вдруг опомнилась: – Их сиятельство приглашают нас к себе в имение?! На бал?!! Мари! Софи, Жюли, Долли! Все сюда! Срочно едем в город!
– Я тоже еду, – решительно сказала Шурочка, и ей никто не решился возразить.
Но срочно не получилось. Поездку в город, чтобы заложить жемчуга и на эти деньги обновить гардероб барышень Иванцовых, отложили на завтра. И весь день Василий Игнатьевич ворчал, что девки в конец его разорили. В доме, мол, все встало с ног на голову. Сашка – отродье – взялась верховодить! И никто не смеет ей перечить! Что дальше-то будет? Разорение, сплошное разорение. Того и гляди, в усадьбу нагрянут с описью, а потом отнимут и дом.
А Шурочке не терпелось с кем-нибудь поговорить. Она могла довериться только Жюли, которая и так уже много знала. Именно ей Шурочка с восторгом рассказала о необыкновенном алмазе, который видела сегодня утром у графа.
– Юленька, если бы ты его видела! – с упоением говорила она. – Это же чудо! Истинное чудо! Огромный бриллиант, и он так красив!
– Сашенька, это же, наверное, стоит целого состояния!
– Да уж! Но зачем графу деньги? У него и так миллионы! Ты бы видела этот дом! Этот дивный парк! А сколько у него земель? Сколько крепостных? Граф – настоящий богач!
– Не слишком ли ты увлеклась? – вздохнула сестра. – Он поиграет тобой, да и бросит. Приласкает, а потом прогонит.
– Ну и пусть! Зато я видела чудо! Я его видела!
– И все это лежит в одной маленькой коробочке, – задумчиво сказала Жюли. – Целое состояние…
– Он, наверное, возит алмаз с собой. Неужели же никто не пытался его украсть?
– Сашенька, забудь ты о нем. Мы должны помнить свое место в обществе. Не ходила бы ты больше к графу. Это так на тебя влияет, меняет тебя совершенно.
– Ну уж нет! Пока меня туда зовут, я пойду! Да что там! Побегу! Полечу!
Она схватила Жюли за руку и решительно повела сестру к зеркалу.
– Смотри. Вот здесь ему будет лучше всего. – Шурочка положила указательный палец в ямочку между ключицами и слегка нажала. – Здесь его место. И он это знает.
– Саша, опомнись! Не искушай судьбу!
– Помяни мое слово. Я чувствую, как все вокруг меняется, и сама я меняюсь. В этом ты права. Но не бежать мне надо оттуда, а напротив. Пойти и завоевать!
Она и в самом деле была полна решительности. А в сумерках Варька опять принесла ей письмо. И опять сладко замерло сердце. Но тщетно она надеялась: Серж не давал о себе знать. Письмо было от Лежечева. Он писал:
