Парень замахал рукой Рейну, привлекая его внимание. А тот даже не скрывал злости и раздраженно распихивал всех на своем пути, продвигаясь в нашу сторону.
— Поскорее бы это все кончилось, — буркнул он, плюхнувшись на свободное место возле меня, — да я после первой дозы себя так фигово не чувствовал!
— Тихо ты! — шикнула я, заметив, что люди, сидящие перед нами, замолчали и слегка повернули голову в нашу сторону.
Рейн отмахнулся от меня, но все же замолчал.
— Мелори и Данте все еще у Сестры Марии? — спросил у него Крис, когда все люди расселись по местам и спокойно ждали начала представления.
— Они сели впереди, — ответил Рейн, отыскав глазами две знакомые белобрысые макушки в первом ряду перед нами. — Роуз увидела их у Сестры Марии и выпросила, чтобы те сели впереди, чтобы лучше её видеть. Им эта идея не сильно понравилась, но отказать Роуз они не смели. Меня она тоже хотела заставить, но я вовремя слинял. Странный ребенок.
— Да уж, не спорю, — тихо произнесла я, услышав, что пение невидимого хора прекратилось (все это время сцена была пуста, а пение доносилось из небольших колонок на стенах — современные технологии, которые нашли свое отражение даже в монастырях).
Тишина заставила всех присутствующих замолчать и обратить свое внимание на сцену. Спустя несколько мгновений на неё вышла Сестра Мария. Когда последние голоса утихли, и она удостоверилась, что все внимание теперь приковано к ней, мать-настоятельница заговорила:
— Приветствую всех, кто, не смотря на погоду, смог приехать к нам в этот вечер. Наш новый детский хор, в который входят воспитанники приюта Святой Троицы, сегодня в первый раз выступит перед прихожанами, и мы надеемся, что эти истинные дети Божьи не оставят вас равнодушными, — и прибавила чуть тише, — да хранит нас Господь.
Мать-настоятельница ушла, и вместо неё, слаженным строем, на сцену вышли десять детей в белых длинных рубашках. Они встали посреди сцены, ровно, с непроницаемым выражением лица. Даже маленькая, примерно пяти лет, девочка справа стояла с высоко поднятой головой и забавной серьезностью на лице.
Мужчина в черном, сидящий за пианино в левом углу, которого я поначалу не заметила, легко взмахнул руками и зал наполнился спокойной красивой музыкой. Дети, все, как один, глубоко вздохнули и тихо запели. Каждый вздох, каждое слово, сорвавшееся с десяти уст, слышалось, словно от одних. Это было настолько волшебно, что даже не верилось, что в таком старом и простом монастыре можно услышать настолько красивое пение, которое затрагивает все фибры души. Но чем больше оно восхищало, тем сильнее бушевал демон, и тем сильнее разум раздирало отчаяние. Я здесь лишняя… Как и Крис с Рейном. Как и Мелори с Данте. Мы не желанные гости в этом доме; волки, претворяющиеся псами, огонь, желающий насладится прохладой воды. Мы решили обхитрить судьбу, уйти из-под Божьей десницы, и были изгнаны. Не заснуть нам больше под колыбель матери; не согреется у домашнего очага; не насладится теплом весеннего солнца; не закрыть глаза в надежде на вечный покой… И стоила ли та сила, те дополнительные годы жизни всего этого? Сравнимо ли пошлое веселье с истинным счастьем? Или длинное одиночество с короткой полноценностью? Для человека, познавшего обе стороны, оно не сравнимо. Но теперь ничего не изменить. Все кончено, когда исцеляющее душу пение ангела твою разрывает на части.
Все песни, что пел хор, я слушала, стиснув зубы и давясь от боли, что причиняли молитвы. Примерно на середине, когда мне пришлось опустить голову, чтобы не выдать всем свое искривленное лицо, я почувствовала, как кто-то взял мою руку и крепко сжал. Крис заметил мое состояние, которое наверняка было хуже, чем у остальных, благодаря буйной Лилит. Я взглянула на него с благодарностью, но парень почему-то лишь сильнее нахмурился и, к моему удивлению, вдруг подсел поближе, обнял свободной рукой и прижал к себе так, что мое лицо уткнулось в его шею.
Когда я готова была спросить, что не так, он заговорил первым.
— Глаза, — услышала я шепот у самого уха и вздрогнула.
Неужели они опять покраснели? Но ведь злости нет, лишь неприятная ноющая боль. Значит, Грим был прав, и эта особенность будет проявляться в любой подходящий и неподходящий момент. Черт, нужно было все-таки надеть те линзы.
Так я и просидела все оставшееся время, лишь иногда поворачивая лицо в сторону сцены и опять пряча его, как только чувствовала особо сильные вспышки боли.
