Пип, которая “Студию 30” не смотрела, не нашлась с ответом и стушевалась. Весь ужин лучи популярности и харизмы, исходившие от Андреаса, грели ей спину. Она знала, что ей следовало бы уже пойти к себе в комнату, ответить пренебрежением на пренебрежение Коллин и не выглядеть зависимой от нее, но ей, помимо прочего, хотелось познакомиться с Андреасом, поэтому она медлила с ужином, сидела за двумя порциями лаймового крема, когда другие уже ушли. Позади нее Андреас и Коллин разговаривали по-немецки. И это в конце концов заставило ее почувствовать себя до того оттесненной и ненужной, что она резко встала из-за стола и двинулась к выходу.
– Пип Тайлер, – позвал ее Андреас.
Она обернулась. Коллин опять смотрела в сторону и постукивала пальцем; голубые глаза Андреаса глядели на Пип.
– Посидите с нами, – сказал он. – Мы еще не познакомились.
– Я буду на веранде, – бросила Коллин, вставая.
– Нет, не уходите, – сказал ей Андреас.
– Надо покурить.
Коллин вышла из столовой, не взглянув на Пип. Андреас жестом предложил ей сесть.
– По чашечке эспрессо?
– Я даже и не знала, что тут можно пить эспрессо.
– Надо только попросить. Тереса!
Из кухни показалась голова Тересы, жены Педро, и Андреас поднял два пальца. Пип села за его стол, выбрав самый дальний стул. От нахальства, которое она вложила в электронные письма к нему, не осталось и следа, она не решилась даже протянуть ему руку для пожатия. Сидела нахохлившись и ждала, когда он заговорит.
– Коллин сказала мне, что вы тут приятно проводите время.
Она кивнула.
– Я вам не писал, что это красивейшее место?
– Нет-нет, писали.
– Жаль, меня не было, когда вы приехали. Превратить столицу Аргентины в Восточный Берлин семидесятых – для этого понадобились серьезные консультации.
– Здорово, что о вас снимают фильм.
– Довольно странно, но и очень здорово, вы правы. И очень скучно, кроме того. Болтаешься десять часов, дожидаясь двадцати минут действия, и даже тогда не видишь это действие напрямую. Выглядываешь из-за спин в прицепном фургоне и пытаешься что-то разглядеть на мониторе.
– И все же, – сказала Пип.
– И все же страшно льстит самолюбию.
– Догадываюсь, с самолюбием у вас все в полном порядке.
– Не жалуюсь.
Подошла жена Педро с двумя эспрессо, и Андреас сказал ей по-испански, что она прекрасно выглядит. От комплимента Тереса – обычно само долготерпение, сама унылость – прямо-таки расцвела, и Пип мимолетно почувствовала, как Андреас, скорее всего, представляет себе мир: как людскую массу на стадионе, в которой у всех есть цветные дощечки, чтобы в нужный момент их синхронно выставить и образовать приветствие, лозунг. Приветствие, которым его неизменно встречают, гласит, что он неповторим и велик. Вступает на стадион, и вдруг море человеческих тел превращается в слова: МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ, ПАРЕНЬ. Пип ощутила укол неприязни.
– Как вам Тони Филд? – спросила она.
– Очень милая. Талантливая.
– Она действительно играет вашу маму?
– Да.
– Ваша мама была в те годы такая же знойная, как Тони Филд?
Андреас улыбнулся.
– Я знал, что вы мне понравитесь.
Пип старалась держать в уме слова
– Чем?
– Вы задаете хорошие вопросы. Ваша злость перевешивает осторожность.
Она не знала, что на это отвечать.
– Я устал сегодня, – сказал он. – Вступительное собеседование проведем с вами утром. – Он допил эспрессо. – Если только у вас нет ощущения, что в гостях хорошо, а дома лучше.
– Пока нет.
– Отлично. Приходите завтра утром в амбар.
Когда он ушел, Пип отправилась на веранду и села рядом с Коллин, глядевшей на темную реку. Ветер был теплый, и расквакалось так много лягушек, что звук образовывал сплошную стену.
– Кот вернулся, стало быть, – сказала Пип. – Значит ли это, что мышиные пляски окончены?
Коллин, не отвечая, зажгла вторую сигарету.
– Мне только кажется, – спросила Пип, – или от тебя действительно идут в мою сторону недобрые лучи?
– Прости меня, – сказала Коллин. – Видела когда-нибудь женщину в обмороке, с которой мужчина танцует бальный танец? Я – такая женщина. Он перемещает меня, двигает моими руками. Моя голова болтается, как у тряпичной куклы, но я проделываю все танцевальные па. Как будто все в лучшем виде. Надежная старая Коллин крепко держит штурвал.
– Мне почудилось, ты злишься на меня за что-то.
– Нет. Погружена в себя, вот и все.
Это немного успокоило Пип, но не до конца. Начав сближаться с Коллин, она настроила против себя всех немрачных девушек, но Коллин оказалась слишком мрачной, чтобы с ней можно было сблизиться по-настоящему. За две недели с небольшим Пип ухитрилась воспроизвести здесь свое оклендское положение.
– Я надеялась, мы подружимся, – сказала она.
– Я этого не стою.
– Ты тут единственная, кто мне нравится.
– Взаимно, пожалуй, – сказала Коллин. – Но знаешь, что я однажды сделаю, когда этого меньше всего будут ждать? Вернусь в Штаты, устроюсь в большую юридическую фирму, выйду замуж за какого-нибудь нудного типа и рожу от него детей. Вот мое будущее, чей приход я оттягиваю.
– Разве для этого не надо окончить что-нибудь юридическое?
– А я и окончила. В Йеле.
– Бог ты мой.
