Впрочем, это уже не суть важно. Важно другое: как только российским властям становится известно, что Ага-Магомед все-таки решился, волокита заканчивается. О падении Тбилиси в Петербурге узнали примерно к концу сентября, а уже ранней весной следующего, 1796 года, в поход против Персии выступает хорошо подготовленная российская армия. Поскольку достаточных сил у России на Кавказе в тот момент не было, а уровень развития транспорта и связи очень отличался от нынешнего, следует признать: 2-й Персидский был подготовлен в рекордные сроки. Учитывая, что Иран Россию на тот момент все еще не интересовал, вопрос о подчинении азербайджанских ханств на повестке дня не стоял, имеющиеся разногласия по таможенным пошлинам вполне можно было решить в рабочем порядке, остается только гадать: что заставило Екатерину, заморозив серьезные европейские проекты, перебросить максимум сил на второстепенное направление. Ответить на этот вопрос тем более сложно, что версию об осознании Россией морального долга перед христианами Кавказа рассматривать не стоит по определению, как чересчур политизированную. Но, как бы то ни было, войска Зубова и Римского-Корсакова, как известно, вытеснили Каджаров с Южного Кавказа, отбросили их от границ Грузии, заняли ряд ключевых пунктов и уже готовились к наступлению в глубь Ирана. Однако в декабре 1796 года поход был свернут, армия ушла в Россию. Мнение грузинского официоза на сей счет однозначно: это отступление толкуется как «очередное предательство», более того, трусость: «В 1796 г. русские батальоны вернулись в Грузию (…). Хотя, как только посыпались очередные угрозы Ага Магомет-хана, русские тут же покинули Грузию. Торжество Ага Магомет-хана от возвращения русских войск было неизреченное». С данной версией, однако, трудно согласиться. Возможно, Ага-Магомед кому-то и угрожал, но – издалека, аж из Тегерана, куда поспешил отступить при появлении на Кавказе армии Зубова. Все проще: в начале ноября скончалась Императрица, а ее наследник Павел, имея совсем иные политические приоритеты, к азиатским инициативам матери относился более чем прохладно. Ему тем более еще власть необходимо было укреплять, вытеснять из политики мамины кадры, а Зубов как раз из их числа (даже более чем) и оставлять его во главе армии, создавая реноме «великого полководца», новому Императору было никак не с руки. Впрочем, даже в такой ситуации кавказские позиции Каджаров (сколь бы ни выпендривался Ага-Магомед) оказались подорваны настолько, что Грузия получила гарантию передышки как минимум на год, если не больше.
Сказать, что нашествие Ага-Магомеда, сравнимое с разорительными нашествиями шаха Аббаса в начале XVII века, отбросило Грузию на две сотни лет назад, значит не сказать ничего. Оно поставило ее на грань не-существования. Если в «аббасовские» времена у страны все же имелся некий «запас прочности», то к концу XVIII века он явно и очевидно иссяк. Инфраструктуры фактически не существовало, экономика рухнула, население не могло платить налоги. В таком раскладе на повестку дня ситуации вновь встал вопрос о политической ориентации: по-прежнему надеяться на Россию или восстановить традиционные связи с Ираном, причем, по логике, «южный вариант», безусловно, выглядел намного предпочтительнее «северного». В самом деле, Россия была далека, не горела энтузиазмом в плане помощи и вообще имела тенденцию решать собственные проблемы без учета интересов Грузии (только так субъективно можно было истолковать спешный уход армии Зубова), а Иран был близко, живо интересовался делами Кавказа и явно был на подъеме. Правда, мешал «человеческий фактор» (Ираклий и Ага-Магомед были личностно несовместимы), но это обстоятельство уже роли не играло: шах в 1797-м стал жертвой заговорщиков, а царь так и не оправился после разгрома Тбилиси, понемногу угасая и становясь чисто номинальной фигурой. Зато Фатх-Али, племянник и наследник Ага-Магомеда, не менее «сильная рука», чем дядя (он был одним из лучших его генералов), в то же время отличался миролюбием, серьезным по восточным меркам гуманизмом и был не чужд симпатий к Грузии.
