Они оказались в длинном полутемном зале; на сцене, в мрачноватом свете пары нижних софитов, толпилось человек двенадцать. Джозефина сразу поняла, что все присутствующие – она сама не в счет – какие-то ненормальные. У нее даже сомнений не возникло, хотя единственной личностью с внешними признаками помешательства была плотная дамочка в лапсердаке и серых домашних брюках. Притом что впоследствии семеро из этих людей добились некоторой известности, а четверо весьма преуспели, на тот момент суждение Джозефины оказалось верным. Их отличало полное неумение приспосабливаться к окружающей обстановке, будь то обычные неуютные школы, тиски городов Среднего Запада или чванливые дорогие пригороды; в тысяча девятьсот шестнадцатом году они стянулись в Чикаго – не обремененные знаниями, одержимые жаждой деятельности, неимоверно ранимые и беспомощные романтики, бродяги, совсем как их предки, первые поселенцы на здешних берегах. Джозефина долго вглядывалась в эту шаржированную смесь неискушенности и уязвимости, которую вся нация высмеивала на протяжении следующего десятилетия.
– Познакомься: мисс… – говорил Джон Бейли, – а это миссис… это Каролина… это мистер… это…
Тревожные взгляды ощупывали нарядное девичье платье, красивое, уверенное лицо – и, вопреки приличиям, тут же отводились в сторону под действием защитной реакции. Но постепенно все сгрудились вокруг нее, движимые артистическим или финансовым любопытством, наивные, как первокурсники, многословные, как ротарианцы. Все, кроме одной особы: миловидной молодой женщины с грязной шеей и вороватыми глазами, которые так и впивались в лицо Джозефины. Слушая непрерывные речи и какие-то восторженные излияния, Джозефина понимала разве что половину сказанного: ее то и дело резкой болью пронзали мысли об отце. Ей уже казалось, что Лейк-Форест она покинула давным-давно, а в ушах все еще отдавался стук теннисных мячей среди неподвижности дня.
Собравшиеся вскоре уселись на складные стулья, и слово взял седовласый поэт.
– На утреннем заседании комитета обсуждался вопрос о нашей первой постановке. Мнения разделились. Драма мисс Хаммертон… – он отвесил поклон в сторону дамочки в брюках, – удостоилась серьезного внимания, но, поскольку один из наших спонсоров не приемлет сцен классовой вражды, эту сильную пьесу пришлось отложить.
Тут Джозефина вздрогнула, потому что мисс Хаммертон громогласно и гневно выкрикнула: «Козлы!» – а потом застонала на разные голоса, будто изображая стоны многих, нахлобучила мятую серую шляпу и в негодовании удалилась.
– Элси переживает, – отметил председательствующий. – К сожалению, наш спонсор – вы, несомненно, догадались, о ком идет речь, – занял непримиримую позицию; ретроград до мозга костей. Итак, ваш комитет единодушно проголосовал за пьесу Джона Бойнтона Бейли «Расовый бунт».
Джозефина выдохнула свои поздравления. Во время оваций девушка с вороватыми глазами подвинулась со своим стулом поближе к Джозефине.
– В Лейк-Форесте живешь? – напористо спросила она.
– Только летом.
– Эмили Коль знаешь?
– Нет, не знаю.
– А я-то думала, ты в Лейк-Форесте живешь.
– Действительно, я живу в Лейк-Форесте, – ответила Джозефина, сохраняя любезность, – но Эмили Коль не знаю.
Успокоившись не более чем на минуту, незнакомка продолжила:
– Ты, похоже, в нашем деле ничего не смыслишь.
– Это у вас драмкружок, верно?
– Драмкружок! Господи прости! – вскричала девица. – Все слышали? Она считает, что у нас тут драмкружок, вроде школы мисс Пинкертон. – Ее заразительный смех вскоре умолк, и она объявила: – Это движение «Маленький театр». Как же Джон тебя загодя не просветил? – Она повернулась к драматургу. – Ну что? Роли распределил?
– Нет еще, – коротко ответил он, раздосадованный ее нападками на Джозефину.
– Не иначе как затребуешь из Нью-Йорка саму миссис Фиске[65], – не унималась девица. – Думай быстрее, мы все как на иголках. Кто будет играть?
– Одно могу сказать, Эвелин: ты – точно не будешь.
Ее бросило в краску от удивления и злости.
– Ого! Когда же ты это решил?
– Давно.
– Ого! А как же реплики, которые я тебе подсказала для Клары?
– Сегодня же вычеркну: их всего три. Лучше я откажусь от этой постановки, чем возьму тебя на роль Клары.
Вся труппа обратилась в слух.
– У меня и в мыслях не было… – начала девица дрогнувшим голосом. – Даже в мыслях не было…
Джозефина заметила, что Джон Бейли побледнел больше обычного. Губы сжались в твердую, холодную линию. Вдруг девица вскочила, выкрикнула: «Чертов идиот!» – и бросилась прочь из зала.
Второй нервический исход поверг присутствующих в некоторое уныние: сбор труппы рассыпался и был перенесен на следующий день.
– Давай пройдемся, – предложил Джон, когда они с Джозефиной вышли в изменившийся до неузнаваемости послеполуденный мир.
Жара спала; с озера Мичиган потянуло первым ветерком.
– Давай пройдемся, – повторил он. – Меня чуть не вывернуло, когда она стала тебя задирать.
– Неприятная особа, но сейчас мне ее немного жаль. Кто она такая?
– Газетчица, – туманно ответил он. – Послушай, а ты сама не хочешь сыграть в моей пьесе?
