В субботу Джозефина в глубокой тревоге села за руль открытого двухместного автомобиля и поехала на станцию. Как только Джон Бейли сошел с поезда, она с облегчением отметила его аккуратную стрижку; своим ростом, телосложением и характерными чертами он выделялся из толпы любителей тенниса. Но Джозефине бросилось в глаза, что он нервничает, и они полчаса колесили вокруг Лейк-Фореста.
– Чей это дом? – то и дело спрашивал Джон Бейли. – С кем ты сейчас поздоровалась?
– Точно не помню – да какая разница? За обедом будут только мои родители и еще один парень, Говард Пейдж, которого я знаю сто лет.
– Очередной друг детства, – вздохнул он. – Почему же я не из их числа?
– Тебе это не нужно. Тебе нужно стать величайшим писателем в мире.
Оказавшись в гостиной дома Перри, Джон Бейли долго разглядывал фотографию подружек невесты, сделанную прошлым летом на свадьбе ее старшей сестры. Потом приехал Говард Пейдж, первокурсник Гарварда, и разговор зашел о теннисном турнире: племянник миссис Макрэй вчера одержал блестящую победу и вышел в сегодняшний финал. Когда перед самым обедом к ним спустилась миссис Перри, Джон Бейли вдруг повернулся к ней спиной и начал расхаживать по комнате, изображая непринужденность. В глубине души он был уверен, что эти люди ему в подметки не годятся, и не мог смириться с мыслью, что они этого не знают.
Горничная позвала его к телефону; Джозефина услышала, как он говорил:
– Так уж вышло. И нечего сюда названивать.
Из-за того, что он женат, Джозефина до сих пор отказывалась с ним целоваться, но зато отвела ему место в своих платонических мечтах и не собиралась ничего менять, пока Провидение его не освободит.
За обедом она расслабилась: Джон Бейли явно нашел общий язык с ее отцом. Джон со знанием дела рассуждал о сущности расовых беспорядков, и Джозефина заметила, насколько убого и хило выглядит рядом с ним Говард Пейдж.
– Значит, это составляет тему вашей пьесы?
– Совершенно верно. Причем я настолько увлекся негритянской стороной вопроса, что едва не сбился на чисто ниггерскую пьесу. Лучшие роли отведены черным.
Миссис Перри содрогнулась:
– Неужели настоящим неграм?
Он хохотнул:
– Не думаете ли вы, что мы будем чернить актерам лица жженой пробкой?
После короткой паузы миссис Перри рассмеялась:
– С трудом представляю Джозефину на одной сцене с неграми.
– Полагаю, от цветных актеров лучше отказаться, – сказал мистер Перри, – по крайней мере, если вы рассчитываете на участие Джозефины. Боюсь, кое-кто из ее друзей этого не поймет.
– Я не возражаю, – вступила Джозефина, – при условии, что мне не нужно будет с ними целоваться.
– Помилуй! – взмолилась миссис Перри.
Джона Бейли опять позвали к телефону; на сей раз он вышел из комнаты, недовольно фыркнув, сказал буквально пару слов и бросил трубку.
Вернувшись за стол, он шепнул Джозефине:
– Если она еще раз позвонит, пусть горничная скажет, что я ушел, договорились?
Джозефина спорила с матерью:
– Не понимаю, к чему эти выезды в свет, если у меня есть возможность стать актрисой.
– Действительно, зачем ей выезжать в свет? – поддакнул отец. – Разве она еще не нагулялась?
– Но школу надо окончить непременно. Там преподают актерское мастерство и ежегодно ставят пьесу.
– Какую? – презрительно бросила Джозефина. – Шекспира или еще того хлестче! Известно ли вам, что в Чикаго сейчас есть по крайней мере с десяток поэтов, которые превзошли Шекспира?
Джон Бейли скромно усмехнулся:
– Ну нет. В лучшем случае один.
– А я считаю, с десяток, – не унималась новообращенная.
– В Йельском университете преподает Билли Фелпс…[66] – начал Говард Пейдж, но Джозефина азартно перебила:
– Как бы то ни было, вовсе не обязательно ждать, пока человек умрет, чтобы его оценить. Но мама обычно так и поступает.
– Ничего подобного, – возразила миссис Перри. – Говард, разве я такое говорила?
– В Йельском университете преподает Билли Фелпс… – сделал вторую попытку Говард, но на этот раз его перебил мистер Перри:
– Мы уклоняемся от темы. Этот молодой человек хочет, чтобы моя дочь сыграла в его пьесе. Если в пьесе нет ничего постыдного, я не против.
– В Йельском…
– Но я не допущу, чтобы Джозефина выходила на сцену в составе смешанной черно-белой труппы. Какая мерзость!
– Мерзость! – Джозефина испепелила его взглядом. – По-твоему, здесь, в Лейк-Форесте, мало мерзостей?
– Но они тебя не касаются, – сказал ее отец.
– Неужели?
– Да, – отрезал он. – Никакие мерзости тебя не касаются. Разве что по твоей вине. – Он повернулся к Джону Бейли. – Как я понимаю, вам нужны деньги.
Джон вспыхнул:
– Нужны. Только не подумайте…
– Ладно, ладно. Мы все здесь много лет поддерживаем оперную труппу; новшества меня не пугают. У нас есть знакомые дамы, которые входят в ваш комитет, и я считаю, они не допустят никаких глупостей. Какая сумма вам потребуется?
– Тысячи две.
