Между тем капитан Эдвард Дайсер прислал Джозефине цветы и несколько учтивых записок, показавшихся ей переводами с французского. Отвечать в том же духе она постеснялась и прибегла к сленгу. Французское воспитание и военные подвиги, которые пришлись на то время, когда Америка неслась навстречу эпохе джаза, поставили его в ряды более чопорного, более учтивого поколения, нежели ее собственное, хотя ему было всего двадцать три года. Интересно, что бы он сказал о таких убожествах, как Тревис де Коппет, Бук Чаффи и Луи Рэндалл? За два дня до каникул он написал еще раз, чтобы узнать, когда отбывает ее поезд.
Это было уже кое-что, и семьдесят два часа она жила ожиданием, не в силах даже просмотреть бесчисленные приглашения и отложенные до лучших времен письма, на которые собиралась ответить перед отъездом. Но в день отъезда Лиллиан принесла ей номер «Городского сплетника» с карандашными пометками; судя по его плачевному виду, журнал ходил по рукам в школе.
Капитан Дайсер к поезду не пришел. И цветов не прислал. Лиллиан, которая любила Джозефину как частичку самой себя, рыдала в вагонном купе. Джозефина ее утешала:
– Поверь, дорогуша, мне это безразлично. У меня шансов не было, я ведь школьница, как и ты. Все нормально.
А сама долго не смыкала глаз, когда Лиллиан уже видела десятый сон.
Восемнадцать – это был такой многообещающий рубеж: «Когда мне исполнится восемнадцать, я смогу…», «До восемнадцати лет ни одна девушка…», «В восемнадцать лет начинаешь совершенно по-иному смотреть на вещи». Последнее, во всяком случае, оказалось правдой. Джозефина смотрела на рождественские приглашения как на просроченные счета. Скорее по привычке, не вдаваясь в подробности, она пересчитала их: двадцать восемь балов, девятнадцать ужинов вкупе с походами в театр, пятнадцать чаепитий и приемов, дюжина обедов, несколько разномастных предложений, от раннего завтрака в клубе «Веселье по-йельски» до катания на санках в Лейк-Форесте, в общей сложности семьдесят восемь штук, а если добавить сюда небольшой танцевальный вечер, который готовила она сама, – семьдесят девять. Семьдесят девять обещаний веселья, семьдесят девять предложений совместного досуга. Набравшись терпения, она сидела, выбирала, взвешивала и в сомнительных случаях советовалась с матерью.
– Что-то ты бледненькая, вид усталый, – заметила мать.
– Я чахну. Меня бросили.
– Это скоро пройдет. Мне ли не знать мою Джозефину. Сегодня на вечере в Женской молодежной лиге ты познакомишься с блестящими молодыми людьми.
– Нет, мама, это не поможет. Единственный выход – замужество. Привыкну любить одного человека, заведу с ним детей, буду лизать ему пятки…
– Джозефина!
– У меня две подруги вышли замуж по любви; обе говорят, что им приходится лизать мужьям пятки и сдавать белье в прачечную. Но я смогу через это пройти, и чем скорее, тем лучше.
– Каждую девушку временами посещают такие мысли, – бодро сказала ей мать. – У меня до замужества было трое или четверо поклонников, и, честно признаться, все они нравились мне одинаково. У каждого были свои достоинства, и я так долго терзалась, что уже хотела махнуть рукой; проще было бы решить дело считалкой: эне-бене-рики-таки… Как-то раз, когда на меня напала хандра, за мной заехал твой отец и повез меня кататься на автомобиле. С того дня у меня не возникало никаких сомнений. Любовь – это совсем не то, что описывают в книжках.
– Это именно то самое и есть, – мрачно возразила Джозефина. – По крайней мере, для меня.
