Переполох не утихал битый час. Вызвали врача: двери заперли; мистер Малькольм Либби, в полуобморочном состоянии, весь в испарине, снова и снова повторял миссис Перри, что он все объяснит Констанс, как только ему позволят ее увидеть. Джозефина, поджав губы, сидела в какой-то комнате и выслушивала суровые упреки родни. Шумно прибывали гости; в последнюю минуту конфликт кое-как загладили, Констанс и Малькольм сомкнули объятия, а Джозефина, так и не прощенная, стала натягивать платье.
Потом в торжественной тишине, под звуки музыки, главная подружка невесты, скромно потупившись, следовала за сестрой в гостиную меж двух шеренг собравшихся. Венчание получилось трогательным, с ноткой грусти; сестры – светленькая и темноволосая, одна лучше другой – составляли дивный контраст. Джозефина повзрослела и сделалась ослепительной красавицей, на радость доморощенным пророкам; она стояла – рядом с сестрой – на пороге лучезарного будущего.
Свадебный банкет был таким шумным, что Джозефины хватились не сразу. Миссис Перри почувствовала неладное часов в девять, но задолго до этого посыльный оставил в дверях записку, отправленную с вокзала:
Ну что ж, думала миссис Перри, может, оно и неплохо. Муж ее кипел от ярости, а сама она так устала, что не чувствовала в себе сил улаживать очередной скандал. В конце-то концов, тихое местечко – это лучший выход.
Когда школьный автомобиль медленно проезжал по Нью-Хейвену, две юные пассажирки встрепенулись. Джозефина и Лиллиан стали бросать откровенные томные взгляды на студентов, разгуливающих по трое-четверо, и на скопившиеся у светофоров компании побольше, которые сворачивали шеи, провожая взглядами плывущие мимо девичьи головки. Посчитав знакомцем одинокого, неспешно бредущего пешехода, девушки отчаянно замахали ему руками, из-за чего у ошеломленного паренька отвисла челюсть, и лишь когда они уже заворачивали за угол, он спохватился и неопределенно махнул в ответ. Они расхохотались:
– Вот вернемся в школу, отправим ему открытку и спросим, действительно это был он или нет.
На тесном переднем сиденье Адель Кроу не переставая болтала с воспитательницей, миссис Чемберс. Покосившись на Джозефину, Лиллиан, с каменным лицом, подмигнула, но Джозефина ушла в себя.
Перед ней раскинулся Нью-Хейвен – город ее девичьих грез и сверкающих балов, где она будет порхать среди мужчин, неосязаемая, как танцевальная мелодия. Город, священный, как Мекка, блистательный, как Париж, потаенный, как Тимбукту. Два раза в год юные жизненные соки ее родного города Чикаго приливали в этот город и дважды откатывали назад, возвещая Рождество или наступление лета. Каждое словечко мое лови, помни, что это язык любви. Ага, вот этот парнишка, слева, вроде бы недурен собой. Каждое словечко мое храня, под звездами взглядом приласкай меня.
Джозефина, попавшая сюда впервые, с удивлением отметила, что не испытывает ни малейшего волнения: проплывавшие мимо юноши выглядели инфантильными, скучающими зеваками; под февральским небом Нью-Хейвена, среди голых вязов, подтаявших грязных сугробов и жмущихся друг к другу домов, местное мужское население показалось ей вялым и бездеятельным. Лучик надежды – спешащий на вокзал элегантный джентльмен в шляпе дерби, с тросточкой и портфелем, – завладел ее вниманием, но в его ответном взгляде читалось только наивное удивление. Джозефина сказала себе, что разочарована сверх всякой меры.
